Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Это правильно.

— Я, знаешь, что понял, — продолжал он. — Дружба дружбой, а работа — это отдельно. Мы всё обговорили, даже этот, план составили. Так что всё чики-пуки!

— А по бумагам?

— Оформился, — сказал Чердак. — И в МФЦ даже ходил. Всё как надо!

Рад, что всё так. Советы всё-таки я давал не напрасно.

Мы приехали в Екатериновку, нашли нужный дом. Открыла подруга Таня, крупная встревоженная женщина в спортивном костюме.

— Вы уж простите, но я Оле сказала, что вы приедете, — проговорила она. — И та так разозлилась! В комнате заперлась и сидит там теперь.

— Я поговорю, — сказал я. — Чердак, побудь пока с Татьяной.

Она показала мне комнату, я постучал.

— Ольга, откройте, это Александр Александрович, — проговорил я. — Бесполезно уже вам скрываться.

Молчание. Затем раздался щелчок замка, и я смог открыть дверь.

Ольга сидела на диване, и глаза у неё были красными.

— А вы так за всеми пациентами гоняетесь? — спросила она. — Или это всё потому что отец попросил?

Ёлки-иголки, разговор ещё сложнее, чем я думал.

— Отец?

— Не притворяйтесь! — она воскликнула это громче обычного. — Я знала, как его зовут. И давно следила за его страничкой во «ВКонтакте». А тут мне подруга из регистратуры сказала, что человек с такой же фамилией завёл снова карту в поликлинике. И что он работал в ней же раньше. Я не дура, Александр Александрович. Я знаю, что это мой отец. И, видимо, это он попросил найти меня, да?

— Да, — не стал отпираться я. — Он попросил узнать, всё ли у вас хорошо. Я поэтому оказался в МФЦ. И увидел, что у вас не всё хорошо.

Ольга обняла себя руками.

— И поэтому примчались сюда?

— Нет. Я приехал, потому что сам волнуюсь за вас. Ваш отец тут ни при чём.

— С чего бы вам волноваться за чужого человека?

Она была права, без просьбы её отца я бы и не знал про её существование.

— Вы в чём-то правы, — сказал я. — Я волновался за вас только благодаря просьбе вашего отца. Но какая разница? Разве это меняет тот факт, что я хочу вам помочь? И ради этого нашёл ваш адрес и приехал. Какая разница, что было в начале?

Ольга помолчала.

— Наверное, никакой… — сказала она.

— Так почему вы сбежали? — я присел рядом.

— Я боюсь, — она посмотрела в сторону. — Боюсь, что будет известен диагноз. И я перестану жить обычную жизнь. Сейчас я просто плохо себя чувствую. Но потом я стану не человеком, а диагнозом.

Вот это надо запомнить и потом рассказывать тому же Антону Дегтярёву. Люди боятся не болезни. Болезнь у них уже есть, они с ней живут месяцами и годами. Люди боятся момента произнесения. Слово кажется им причиной, а не следствием.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ничего не изменит. Мы так же будем лечить вашу болезнь. Вам кажется, что пока вы не услышите диагноз, вы в безопасности. Но это обманчивое чувство. А вот время вернуть нельзя.

— Время, — повторила она.

— Да. Есть болезни, где два месяца ожидания не значат ничего. И есть болезни, где два месяца могут играть критическую роль. Я знаю, вам страшно. Но скрываться от всего — это не выход.

— А если там плохое?

— Тогда у вас будет план, — сказал я. — Понимаете разницу? Предстоит долгий путь, лечение, врачи, анализы. Но это люди выдерживают. Неизвестность не выдерживает никто. Вы вот двое суток не выдержали и уехали в чужой дом, а ведь вам ещё даже ничего не сказали.

Она помолчала.

— А мой отец… — начала она. — Он за меня переживает?

— Поэтому и приехал в Аткарск, — сказал я. — Конечно переживает. Я могу организовать вам встречу.

— Пока не надо, — ответила она сразу же. — Я… не готова ещё.

— Хорошо, — кивнул я. — Ольга, если диагноз подтвердится, нас ждёт лечение. Это непросто, да. Но сидеть здесь и прятаться — значит, делать себе только хуже.

Ольга посмотрела в окно. Я видел, что уже смог убедить её.

— Что мне делать?

— Сегодня спать. Завтра утром вернуться в Аткарск и пойти ко мне, чтобы я посмотрел анализы. И расписал дальнейший план. Я запишу вас на девять, до общего потока, чтобы вы не сидели в коридоре и не смотрели в стену сорок минут.

Симонова помолчала.

— Я приеду, — кивнула она. — И телефон включу.

— Это было моё следующее условие, — сказал я.

Улыбнулся и вышел из комнаты. Коротко переговорил с Татьяной, а затем сел в машину к Чердаку.

— Эта Татьяна хорошая такая женщина, если бы не Лизок, я бы тут… — протянул Чердак. — О, ну как всё прошло?

— Всё отлично, — ответил я. — Поехали домой.

Мы поехали обратно в Аткарск.

Когда мы ехали уже по улицам родного города, я заметил один из домов. Одноэтажный, кирпичный, с высоким крыльцом и жестяным козырьком. Красивый. Во дворе росли три яблони, и одна из них стояла так близко к крыльцу, что можно было, не сходя со ступеньки, дотянуться до яблока рукой.

— Продаётся, — сказал Чердак, проследив мой взгляд. — Уже месяца два объявление висит.

— Откуда знаешь?

— Шарфиков его смотрел, — Чердак усмехнулся. — Сказал, что для него дорого очень, хотя цена вполне приличная. И большой, говорит. Хозяева на славу строили. Могу контакты дать.

— Дай, — сказал я и снова отвернулся к окну.

Хороший дом.

В среду утром меня вызвал к себе Кречетов. Павел Викторович сидел за столом, и перед ним лежал лист с областным угловым штампом. Он не стал ничего объяснять, просто развернул его ко мне.

Я прочитал.

«…о фактах воспрепятствования реализации социально значимого проекта…», «…действия заместителя главного врача носят характер систематического давления на хозяйствующий субъект…», «…имеются основания полагать наличие личной заинтересованности…», «…просим провести служебную проверку и рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности…»

Умно. Именно так: не подло, не мерзко, а умно.

— Ваши мысли, — сказал Кречетов.

— Они поменяли предмет спора, — сказал я. — Смотрите, всё это время мы с ними спорили