Рассвет и лед - Хелен Мерелль

– Как Амарок? – спрашивает Наасия.

Эрек снисходительно улыбается ей, но дети ужасно расстроены, что взрослые вмешиваются в их дела. Один из них, нахмурившись, поправляет:

– Амарок – дух волка, а не медведя!

– Амарок следит за тем, чтобы охотники не ставили ловушек на волков. Торнасук[51], у которого ноги как у человека, а руки медведя, делает что-то подобное.

Дети слушают, разинув рты. Их глаза загораются от восторга. Эрек рассказывает историю, которая не особо распространена в наших краях. Я встречала упоминания Торнасука на занятиях в университете. Когда в Гренландию пришло христианство, он стал считаться демоном и ассоциировался с насилием и каннибализмом. В отличие от Седны и Нанука, история Торнасука затерялась в веках.

Но, очевидно, не везде, раз Эрек ее знает. Позже я обязательно попрошу его записать полный текст с указанием источников. Возможно, он даже пригодится мне в будущих исследованиях.

Если, конечно, Эрек согласится поделиться с тобой одним из своих секретов…

– Торнасук и другие духи Нанука путешествуют между мирами, подобно шаманам. Они могут принимать облик медведей и даже становиться невидимыми. Это позволяет им незаметно следовать за упряжками охотников или рыбацкими лодками.

– Значит, он может быть прямо здесь? С нами? – раздается тоненький голосок.

– Он может даже принимать облик человека, чтобы затеряться среди охотников. Но чаще всего дух бродит по льдинам в обличье огромного белого медведя…

Эрек раскидывает руки, показывает, насколько большой этот двухметровый медведь. Он рычит так убедительно, что щенок Мики испуганно лает. Дети заливисто смеются, а затем появляется Атак, чтобы отправить их по домам.

Пользуясь случаем, я подхожу к Эреку. Мне интересно, откуда он знает эту историю о Торнасуке. Но кузина опережает меня. Она уже рядом с Эреком, чтобы наполнить его чашку. Эрек благодарит ее, а затем поворачивается ко мне:

– Тебе понравилась моя история, Десс?

– Очень. Я бы хотела записать ее, если у тебя будет время. Это очень важно, ведь многие легенды, передающиеся из уст в уста, утрачены навсегда.

Он улыбается в ответ.

– Бедняга Торнасук… То ли мы совсем о нем позабыли, то ли люди слишком часто упоминают его как великана-каннибала, который пожирает непослушных детей.

Последняя девочка, которая остается возле Эрека, начинает хихикать, но вскоре мама уводит ее домой. Эрек помогает мне складывать пустые тарелки.

– На восточном побережье часто рассказывают о существах, умеющих менять форму, – говорю я. – Инуиты, которых изгнали после какого-либо преступления из деревни, живут в горах, пещерах или каменных хижинах. Проводя так много времени рядом с животными, они в конце концов утрачивают человеческий облик. Они не разговаривают, а рычат, едят сырое мясо и иногда рыщут по деревням, желая отомстить. И даже детей похищают. Интересно, связаны ли все эти истории между собой?

– Это больше похоже на тех существ, которых взрослые выдумывают для того, чтобы заставить себя слушаться, – смеется он.

Мы остаемся одни у мангала. Не задумываясь я тихо произношу то, о чем редко говорю даже со своей семьей:

– Это не просто глупая история. Мой отец – изгнанный. Его прогнали из Унгатаа, когда мне было два года. Он жил отшельником в горах.

Эрек удивился, а затем нахмурился. Я стараюсь говорить как можно спокойнее:

– Конечно, нет никакой гарантии, что он все еще там. Но даже если и так, то он вряд ли уподобился животным. Скорее всего, просто сменил имя и уехал подальше от Гренландии.

В отблесках затухающих углей лицо парня кажется совершенно непроницаемым. А глаза – двумя огромными бездонными пропастями. Я ожидаю вопросов о преступлении отца, настолько ужасном, что пожизненное изгнание казалось единственным подходящим наказанием, но Эрек снова удивляет меня. Низким голосом он спрашивает:

– А твой брат? Он ушел за ним?

Как много он знает? И от кого?

Вероятно, проболтались Атак или Наасия. Меня поражает интуиция Эрека. Он осмелился озвучить мой самый большой страх. Килон всегда неоднозначно относился к нашему отцу. С одной стороны, он гордился тем, что принадлежит к роду могущественных шаманов, что носит одно из имен легендарного Киларнека. Но он знал, до чего довела того безумная жажда власти…

– Я думала… Несколько раз я думала, что Килон мог отправиться на его поиски. Просто чтобы узнать, жив он или мертв. Но он ничего не нашел, иначе рассказал бы мне.

– Когда ты видела брата в последний раз?

– Два года назад.

Я не вижу его глаз, но слышу, как Эрек тяжело вздыхает. Сегодня я слишком устала, да и все эти бесконечные поиски меня утомили. Мне не хочется затягивать разговор, поэтому я просто говорю:

– Килон жив. Я не чувствую его среди духов по ту сторону завесы.

– Ты бы узнала его? – с любопытством спрашивает Эрек. – Его дух?

Я уклоняюсь от последней части вопроса. У нас, шаманов, свои секреты.

– Килон – мой младший брат. Его дух отличается от духа тюленя, айсберга или кого-либо еще. Разумеется, я узнала бы его.

* * *

Шаманы – все равно что сновидцы, которые путешествуют в мире снов в поисках истины. Каждый раз, когда я застаю Атака дремлющим в кресле, он жалуется, что я прервала его осознанное сновидение, в котором дружелюбный дух рассказывал ему секреты вечной молодости или о местонахождении залежей золота…

Я тоже обучилась осознанным сновидениям, но не очень люблю это дело. Мне не нравится терять контроль над собственным телом, даже если я прекрасно знаю, что в эту самую минуту сплю в своей постели. Шаман, который во сне следует за духами, никогда не знает, куда они его приведут. Возможно, я просто слишком труслива и боюсь того, что духи могут мне показать…

Но сегодня это случилось без предупреждения.

Я заснула с мыслями об Эреке, что стало случаться довольно часто.

Во сне я веду себя дерзко и соблазнительно. Сорвав с Эрека красную шапку, я запускаю пальцы в его светлые волосы. Однако вместо чувственных ласк мои ладони пронзает острый лед. Плоть разрывает до костей.

Я пытаюсь закричать и вырваться из крепких рук, но он удерживает меня с удивительной легкостью. Уже собираясь молить о пощаде, я поднимаю голову и встречаюсь с подозрительно знакомым человеком. Длинные темные волосы обрамляют худое лицо, ореховые глаза встречаются с моими.

Мой отец. Такой же молодой, каким я видела его на старых фотографиях. Губы его шевелятся, но я не слышу, что он говорит. Все звуки кругом заглушает стук ритуальных барабанов. Отец берет мою окровавленную руку и подносит ко рту.