Вперед в прошлое 19 - Денис Ратманов

Впервые я пожалел, что согласился сделать анкеты анонимными. Любопытство меня пожирало, потому я попросил Сашу пересчитать, кто чем интересуется и записать в отдельную тетрадь, а сам заглянул в зал, еще раз пересчитал гостей: семнадцать парней, двадцать одна девушка.

Некоторые ребята выглядят обычно, некоторые — обиженными природой: у кого прыщи, у кого нарушенные пропорции лица или тела, у кого виктимность зашкаливает, то есть большими буквами на лбу написано: «Дай мне пинка, я — жертва».

Парни от двенадцати лет до семнадцати лет, ни одного знакомого… Взгляд остановился на темноволосом печальном парнишке лет пятнадцати. Или я его мельком видел раньше, причем очень давно, или он на кого-то похож. Скорее всего, показалось, мы его увидим через месяц в школе, возможно, даже в нашем классе, и им пополнится наш клуб «Воля и разум». Или не пополнится, ведь быть изгоем — не означает быть хорошим человеком. Можно попасть в немилость коллектива, и сделав подлость.

С такими людьми тоже придется сталкиваться, потому поначалу, пока друзья привыкнут к лидерству, надо проводить отбор и отсеивать гнилушек и потенциальных подлецов. Но все-таки братьев по разуму должно быть больше.

Когда я вернулся в кабинет с анкетами, Гаечка удивленно потрясла той самой, что меня удивила.

— Парень из нашего села. Но я не видела среди гостей никого знакомого.

— Наверное, недавно приехал, друзьями не обзавелся.

— Может быть, — легко согласилась она. — Примерно десять человек из каждого района. Двое-трое с похожими интересами. Есть с кем работать, но все-таки маловато народа для формирования ячеек и групп по интересам на местах. Это ж надо снимать какое-то помещение, то есть вкладывать деньги.

Гаечка прониклась моей идеей и искренне сопереживала, как и Илья. Остальные игрались в заговорщиков.

— Людей будет больше, — сказал я, теперь сомнений не оставалось.

Если бы эти ребята родились лет через двадцать, с ними работали бы специалисты и наверняка кому-то помогли бы, сейчас им помочь некому. Придется брать эту функцию на себя, учить их делать самостоятельные шаги, а не прятаться от реальности.

Сам таким был, потому примерно знаю, что делать. Взрослея и стараясь найти свою дорогу, я набивал множество шишек и не видел очевидного. Теперь вижу.

После выступления Илоны Анатольевны была игра в номера: каждый получал тайный номер и анонимно писал о своих мечтах, потом Илона это зачитывала, и по тому, кто краснеет и мнется, было ясно, чьи это фантазии. Иногда автора идентифицировать не удавалось. Иногда кто-то просто писал: «Стесняюсь» или «Не могу», и это было важно. Потому что ни в школе, ни на кружках, куда ребята ходили, не считались с тем, что кто-то стесняется и предпочитает быть в тени.

Выяснилось, что таких «стесняюсь» и «не могу» — тринадцать человек. Наверное, им было приятно впервые в жизни не получить осуждение за отсутствие инициативы.

Удивительное для себя я тоже открыл: оказалось, двое мечтают о своей комнате, как мечтал когда-то я. Четверо мечтали стать знаменитыми: певцом, актером, ученым, пианисткой.

К амбициозным ребятам надо присмотреться пристальнее.

Двое хотели стать начальниками предприятий. Один из них написал, что его маму обижает начальник, и она часто плачет. Он хочет быть справедливым начальником. Какая-то несчастная девочка мечтала стать великим врачом, чтобы спасать людей, потому что ее сестричку спасти не удалось.

Были мечты о друзьях, которые понимают, о мопеде, магнитофоне и видике. Условие было — подробно объяснить, почему хочется именно этого. Мечтающая о видике любила Патрика Суэйзи и хотела видеть его каждый день.

Очень смело и очень откровенно. Анонимность раскрывала тайное в душах ребят, и оно было таким родным и знакомым! Наверняка многие, как и я сейчас, открывали, что они не такие уж чужие на празднике жизни — другие подростки чувствуют нечто похожее, и это очень объединяло.

Потому, когда листки с мечтами закончились, я вышел в середину зала и сказал:

— Два года назад я был очень одинок. Мне казалось, что у меня проблемы с головой, раз я не нахожу взаимопонимания с одноклассниками, у меня был единственный друг, и родителям я не знал, как открыться, да и они, люди другой эпохи, вряд ли помогли бы мне советом. Не сойти с ума помог журнал «Ровесник», где я прочитал статью про одиночество.

На самом деле не помню, что за журнал, это выцветшая память прошлой жизни, и если меня спросят, какая книга повлияла на мировоззрение, я отвечу, что вот эта статья в журнале.

— Там говорилось, что нужно ответить себе, в кайф одиночество или нет. Если нет, меняйся, друг. Научись любить попсу, полюби моду и тренды, и общество примет тебя как родного. Если нет, терпи. Постепенно ты притянешь таких же людей, обрастешь друзьями, станешь величиной: напишешь книгу, сделаешь открытие, сочинишь симфонию. Думаю, каждый из вас стоит перед таким же выбором.

Некоторые ребята невольно кивнули, и я улыбнулся, понимая, что не ошибся, начал качать похожую тему, девчачью, которую обсуждал накануне с Гаечкой и Алисой.

— Ну и когда тебе хочется странного, кажется, что остальные этого не оценят. Здесь собрались ребята, такие же, как вы, им тоже хочется странного. С кем-то вы не найдете общий язык, кто-то покажется своим вам сразу — это нормально. Я с удивлением для себя обнаружил среди вас парня из Николаевки — поселка, где я провел всю жизнь.

Темноволосый парнишка, показавшийся мне знакомым, встал и улыбнулся.

— Это я! Я учусь на физмате в городе. Но помню тебя. Ты пришел, когда отец умирал от сердечного приступа, чтобы помочь.

Меня как током поразило. Память воспроизвела события полугодичной или около того давности, когда мы только открыли кондитерскую: плачущая женщина, парнишка за ржавым забором. Кажется, его зовут…

— Артем? — спросил я.

Парень кивнул. Артем Мороз, сын гнилушки, которого мироздание сочло вредоносным и недостойным существования.

— Извини, не узнал сразу.

— Зато я узнал! — заговорил парень. — И очень благодарен за то, что попытался помочь.

Эх, знал бы он, как оно было на самом деле! Потому, чтобы не расшатывать нервную систему, я сменил тему, точнее, направил ее в правильное русло.

— Кстати, еще один парадокс. Самые близкие мои друзья — одноклассники. Те ровесники, которые меня не понимали. А теперь мы — команда и не можем друг без друга, и каждый готов подставить плечо. К чему это я? К тому, что, возможно, ваш сосед, которого вы не замечали — и есть ваш самый близкий друг. Просто множество вещей мешает нам раскрыться и увидеть мир вокруг таким, какой