Кавитри - Аман Дж. Беди

– О боги, нет, – замотала она головой, – у меня подношение.

Кивнув, жрец указал на другого, высокого и тучного, который поливал во дворе кустик тулси.

Верховный жрец, против ожидания, ее узнал.

– Настырная девчонка, – улыбнулся он, поднося ладонь ко лбу, – снова пришла за благословением Раэта. Это хорошо!

– Прошу вас, свами-джи, – склонила голову Кави, – позвольте принести дар за ушедшую душу.

Жрец перестал улыбаться и хмуро кивнул.

– Идем.

Внутри, у подножия алтаря, Кави опустилась на колени. Достала кокос, примерилась и с размаху запустила им в гладкий черный камень. Кокос раскололся пополам, обдав и алтарь, и ее руки беловатым соком. Одну половинку она убрала назад в сумку, другую протянула жрецу.

Он принял подношение обеими руками, поднес ко лбу и положил туда, где уже высилась горка кокосов, бананов и шариков ладду. С потолка на все это взирал огромный выпуклый глаз.

– Когда душа возвратилась в Бездну? – спросил жрец.

– Четыре месяца назад.

Кави достала ароматическую палочку, протянула жрецу. Он взял ее толстыми неуклюжими пальцами, а она, чиркнув спичкой, зажгла. Воздух тотчас наполнился сладким ароматом жасмина, который никак не вязался с этим местом. Протянув руку, жрец вставил палочку в сочную мякоть кокоса.

– Какое имя носила плоть, где жила душа?

– Хайбо.

– В мире ли отошел Хайбо к Раэту?

Боль. Потрясение. Абсолютное бессилие перед чужими людьми, истязающими его тело. Одиночество и страх. И жизнь, вместе с кровью застывающая на холодной стальной каталке.

– Нет, – ответила Кави, – не в мире.

Сложные открытые переломы, сказал тогда хирург, к тому же раны загрязнены мочой. Мы пытались ампутировать, но было слишком поздно.

– Тогда блажен Хайбо, – перешел на шепот жрец, – ибо Раэт приблизит к себе его душу, отличив из многих. Омоет страдания и боль, и она обретет в новой жизни лучшее пристанище.

– Обретет в новой жизни лучшее пристанище, – тихонько повторила Кави, сложив ладони и закрыв глаза.

Жрец ударил в колокол. Звон гулко раскатился под сводами храма и долго еще звучал в ушах, когда Кави вышла на улицу.

Они с Хайбо одинаково поразились, когда впервые столкнулись нос к носу. Как, в этом районе есть еще тэму? Да мы ровесники! Они просто обязаны были поговорить, но только под покровом ночи. Никто не должен был видеть двух беседующих тэму.

В день, когда платили жалованье, Хайбо всегда захаживал к ней в лачугу, прихватив флягу рома. Они пили и смеялись, шутили и жаловались друг другу на жизнь, делились надеждами и мечтами. Так или иначе, все разговоры сводились к любви. Хайбо мог часами болтать о загадочной женщине, что жила за мостом. Для нее, мол, не важны происхождение, цвет глаз и кожи, она не сдерживает смеха, когда смешно. От одного ее прикосновения сердце выпрыгивает из груди, от одного только слова все внутри сжимается.

Кави, в свою очередь, вспоминала братьев. Хагана, совсем еще малыша, но уже мужественного и не по-детски серьезного. И Камита – любопытного, храброго, рвущегося ее защищать. Вспоминала отца: такого гордого, такого сильного. На свою судьбу и место в этом мире он не роптал: железные принципы, которыми он жил, защищали его лучше любого щита, любой брони. Когда Кави рассказала, что хочет их найти, Хайбо сначала заявил, что это бред. Но постепенно изменил мнение и ждал этого едва ли не больше, чем она сама.

Кави подняла взгляд на небо, по которому плыла луна. Скоро начнется отлив. Пора завершить последнее дело.

Поправив сумку, она зашагала к берегу.

* * *

Упругий прохладный бриз трепал волосы, вынуждая то и дело отбрасывать их с лица. Кави остановилась. Это где-то здесь. Она точно следовала его указаниям. Пришла в нужное время. А значит…

Лунный луч мелькнул в просвете облаков, протянулся к берегу… и осветил самое настоящее человеческое лицо, как будто вырезанное в скале высотой с трехэтажный дом.

Вот оно. Кави застыла как громом пораженная.

Приходи, и узнаешь ее имя, всякий раз говорил Хайбо.

Скажи его.

Нет, ты должна сама увидеть. Поверь, это прекрасно.

Сердце забилось чаще. Ее имя. Имя высшего существа, внимающего только им. Только тэму. Имя их собственной богини.

Да пошла она, подумала Кави, когда впервые о ней услышала. Эта богиня бросила свой народ, значит, ей на него плевать.

Может, с возрастом убеждения изменились. Может, осознание близкой смерти внесло свою лепту. Может, ей снова захотелось успокоить душу молитвой. А может, хоть таким способом попрощаться с Боханом. В общем, пора было узнать, как звали богиню.

Кави медленно двинулась по берегу, ведя рукой по мокрой, холодной скале, ощупывая все трещины и вмятины, что оставили время и море. Мокрый песок сыпался в сандалии, набивался между пальцами, а она все шла и шла. Там есть святыня, говорил Хайбо, которая принадлежит только нам. Но случайно ее не увидишь, она скрыта от глаз.

Кави сняла сандалии, вытряхнула песок и засунула их в задний карман. Иди босиком. Как почувствуешь под ногами камень, погляди направо.

И верно, очень скоро мягкий песок сменился гладким влажным камнем. Кави остановилась. И стала тщательно ощупывать скалу, пока не нашла то, что искала. В темноте поверхность казалась сплошной, как стена, но в ней обнаружилась выемка, еще более темная и как раз в человеческий рост. Кави шагнула туда. Нашарила в сумке свечу и зажгла, заслоняя собой от сквозняка.

По потолку двигались тени, а вниз тянулись сталактиты. Некоторые из них уже почти доросли до пола. Чуть подальше в камне были вырублены неровные ступеньки, которые вели к новому углублению, уже под потолком грота. Желудок как будто сжала невидимая рука, но Кави храбро двинулась по ним вверх.

Тени крались за ней по стенам. Огонек свечи трепетал, но не гас. Добравшись до углубления, Кави вытянула руку со свечой, и в теплом желтом сиянии увидела святилище.

Она застыла. По шее и спине побежали мурашки.

Везде, на всех стенах, было написано и нацарапано одно-единственное слово. Много-много раз, словно тот, кто писал, боялся его забыть. У него не было значения ни в крельском языке, ни в древнерааянском. Но Кави была почти уверена: это слово на ее языке.

ДРИСАНА.

А в самом углу был нарисован человечек, голову которого, словно нимб, охватывало то же самое слово. Синяя краска выцвела, но еще можно было различить мощные ноги, мускулистые плечи и воздетые руки. В каждой было по мечу. Лицо почти совсем стерлось, но кто-то вывел на нем свирепые красные глаза. Внизу, под рисунком, лежали приспособления, какими пользуются, чтобы выбивать надписи на стенах: