Последний берег - Олег Плескач

Максим поморщился.

— И как тебе? Понравилось спецзадание? С дедом в шалаше…

Таня перебила.

— Тьфу ты, да не спала я с этим вашим дядей Вовой, если тебе так интересно. Хотя он иногда и пыта…

— Ну, понятно, понятно, — отмахнулся Максим, — ладно, проехали.

— Но было интересно, — улыбнулась Таня, — я, типа, собирала разведданные. Для меня это было приключением. Меня папка потому и отпустил в итоге — решил, что мне надо перебеситься и самой повзрослеть. Я слышала, как он это сказал одному из своих замов, который его отговаривал.

Она достала портсигар, зажгла папиросу.

— На самом деле, так и есть, — продолжила она и выпустила колечко дыма.

Замолчали.

— А скучать не будешь? — спросил Максим, — ведь не факт, что мы вернемся.

— Не знаю, — пожала плечами Таня, — наверное, буду. Но мне там всё так надоело…

— Меня тоже отговаривали, — заметил Максим, — мне тоже всё надоело. Ну, ясно же, что здесь у нас будущего нету. Хотя, конечно, я буду скучать.

— Ладно, хорош нудить, — перебила Таня и улыбнулась, передала ему папиросу. Горький соленый дым наполнил грудь, стукнул по вискам. Снова захотелось спать.

Таня хлебнула еще отвару, потянулась. Потом достала из рюкзака маленькую расческу, круглое зеркальце и стала расчесывать волосы.

— На кого я стала похожа? — приговаривала она, — ужас!

— Нормально, — успокоил Максим. Ему показалось, что в ее всклокоченных волосах было свое очарование — энергия в ней бьет ключом, а девать ее некуда. Да и вообще — для жизни в таких диких условиях она была на удивление симпатичной и казалась вполне здоровой.

Она повернулась к Максиму, хихикнула: «Не смотри!»

— А ты правда студентом был? — спросила Таня, закончив причесываться.

— Да, успел побыть, — ответил Максим и передал ей папиросу.

— И как? Понравилось?

— Конечно — мне казалось, что мне открыты все дороги, что всё только начинается.

— А я до пятого класса доучилась, а потом сюда попала — меня папка на летних каникулах в это плавание взял. Я давно хотела на белых медведей посмотреть — вот он меня и взял.

— Вот и посмотрела, — грустно усмехнулся Максим.

— Первого медведя я завалила в четырнадцать, — заявила Таня с гордостью.

— А я — на той неделе.

— Да ладно? — удивилась она, — а до этого?

— Иногда на оленя ходил, хотя мне жалко их. Но жрать-то надо. Рыбачил еще иногда.

Таня фыркнула.

— Детский сад! У нас детей с шести лет учат этому.

Максим нахмурился — самолюбие было задето.

— У нас в шесть уже таблицу умножения учат.

— И как? — Таня снова фыркнула, но уже по-доброму, — помогает?

— Развивает мышление, — ответил Максим, — и в быту иногда тоже помогает. Когда патроны считаешь, например.

Снова наступила пауза.

— Здесь, на острове, папка меня не сразу нашел, только на второй год. Вначале, когда с ледокола бежали, я его потеряла и прибилась к той группе, что на Деревянных горах осела. Я сначала беспризорницей была — меня один местный барыга приютил, который там тогда старшим был. Но он меня бил, есть не давал, когда я не слушалась. Злой, короче, и жлоб страшный. А после первой зимы папка узнал, что я выжила и что на Деревянных горах, сразу пришел к нам. Этот барыга меня отдавать не хотел, вообще обоих нас выгнать грозился.

Таня вздохнула.

— Ну… И пришлось…

Максим слушал все напряженнее.

— Что пришлось? — спросил он.

— Сам-то как думаешь? — Таня закатила глаза и провела пальцем по горлу.

Максим ничего не ответил.

Таня мечтательно посмотрела вверх и заговорила:

— У меня в детстве фотоаппарат был — «Полароид», в девяносто каком-то году дед купил. Он мгновенные фотки делал. Ну, не мгновенные — несколько минут проявлялись. Заправляешь туда бумагу, щелкаешь — и снизу выезжает карточка. Я и медведей, и моржей, и айсберги на него снимала на ледоколе. Потерялся куда-то.

Максим задумался — эта история его чем-то смутила.

— Ладно, — сказала Таня, — тебе сон нужен, так что спи. Потом расскажешь.

Максим хотел что-то ей сказать, но тут же забыл, что. Вылетело из головы.

Таня вышла из палатки. Максим вздохнул.

«Согласен, — решил он, — в любой непонятной ситуации надо ложиться спать».

Глава 18

Снов не было — закрыв глаза, Максим лишь поколыхался на волнах забытья и очнулся.

Когда Максим снова открыл глаза, в палатке никого не было. Лежали лишь рюкзаки друзей, пара ружей и котелок с отваром из мха. Рядом лежал сверток с маленькими цветками, белыми и желтыми. Максим хлебнул из котелка и потянулся. Хотелось есть. Наконец, он привстал и вылез из палатки.

Белый слепящий шар сиял в голубом небе. Ни ветерка, ни облачка. Снаружи было жарко даже по июньским меркам — градусов пять-шесть выше ноля. Загадочная, но преодоленная, а потому не такая страшная, как раньше, стена мрака и вьюги словно отдалилась на несколько сотен метров. Лишь доносился до ушей гул. У камня, рядом с которым была поставлена палатка, сидел Влад и жевал вяленую оленину. Под боком лежал пистолет. Раненая рука у него висела на самодельном бондаже из тряпья. Когда он увидел Максима, протянул ему банку консервов.

— Салют! Садись завтракать.

— Супер! Оленя бы съел! — воскликнул Максим и схватил банку.

— Я сам только встал, — сказал Влад, — мне тоже прописали крепкий здоровый сон.

— Как рука? — поинтересовался Максим.

— Скоро как новая будет.

— Дай Бог… А где все?

— На рыбалку пошли — тут речка рядом, зубаткой кишит. А до рыбалки Танька цветов насобирала — в палатке лежат, ты видел, наверное. Там лютики, камнеломка.

— Даа… — протянул Максим.

— Отвары будет делать, — продолжал Влад, — она в этом разбирается. Она Петровичу отвар от ревматизма делала — десять грамм лютиков на сто грамм самогона. Для растираний.

Максим поморщился, Влад засмеялся.

Максим тему не сменил, только стрелку перевел.

— А второе там чего?

— Камнеломка, — ответил Влад. Усмешка с его лица сошла, но серьезнее оно не стало. Усмешка словно растёрлась по лицу, сохранив выражение жизнерадостное, но уже без смешливости, — камнеломка для сердца и легких полезна. Таньке бы самой такое погоняло подошло. Позывной «Камнеломка». А у Марты — позывной «Лютик».

Максим улыбнулся.

— Теперь бы еще тебе кого-нибудь найти.

— В походе это отвлекает, — отрезал Влад, — и отнимает силы. Человек становится добрее, и рвения у него убавляется, хватка ослабевает.

— Я знаю, как это работает, — ответил Максим, — вместо гормона тестостерона, толкающего на подвиги и приключения, вырабатывается окситоцин — расслабляющий гормон радости.

— А радоваться и расслабляться еще рано, — резонно заметил Влад.

— Рано, — согласился