Последний берег - Олег Плескач

— А у нас и без этого цель есть, — возразил Влад, — просто не расслабляйся. А если бы у нас в посёлке были жены и дети, мы бы не рискнули сюда пойти.

— Есть такое, — кивнул Максим.

Влад вытащил портсигар, вытянул губами две папиросы, зажег их и протянул одну Максиму.

— Я вот подумал, — протянул Влад, — люди в этом плане делятся на два вида: одни готовы рисковать ради близких, а другие не готовы рисковать, но тоже как раз из-за близких.

— А ты из каких? — спросил Максим.

— Не знаю. У меня и близких-то нету на острове. Ну, в смысле, семьи.

— Тогда есть третий вид, — Максим поднял кверху палец, — те, кому не для кого рисковать, поэтому они ничего не боятся. Такие — самые живучие.

Влад поднял подвязанную руку.

— Да уж, живучие, — усмехнулся он, — хорошая у Кирюхи с Мишкой команда подобралась — две бабы и два трёхсотых. Хотя, эти две многих мужиков за пояс заткнут.

— Сборная по спасению мира, — ответил Максим и тоже улыбнулся.

Влад вынул флягу, отпил, протянул Максиму. Максим хлебнул, протопил душу самогоном.

— Ты им доверяешь? — посерьёзнел он.

— Я себе-то не всегда доверяю, — ответил Влад, глядя перед собой, в никуда.

— Я серьёзно, — не сдавался Максим.

Влад пожал плечами.

— А если серьёзно — на шухере ни одну из них поодиночке бы не поставил. Двоих вместе — тем более.

— Разумно, — согласился Максим и тоже уставился в никуда, ушел в себя.

Папиросы догорели.

— Сходи прогуляйся, — посоветовал Влад, — оцени вид на море.

Максим вернул другу фляжку и пошел вдоль камня. Обогнул и увидел долгожданную картину. Ровный замшелый утёс, а под ним, за полосой бурого прибоя — темная водная гладь до самого горизонта — Благовещенский пролив. Обернулся назад — гудящая стена мрака, где все они чуть не погибли, была далеко, словно сама отползла назад, когда друзья добрались до камня. Воздух пах землей и немножко тиной, иногда с пролива долетал соленый ветерок. Над головой пронеслась птица.

Сзади послышался лай, воздух залился звонким смехом. Легкий ветерок подул в лицо, словно призывая вернуться к друзьям. Голова была ясна и свежа. Ни уже давно ставшего привычным гула в висках, ни тяжести в веках — теперь Максим был уверен, что атмосферный фронт, или как там это раньше называлось, искусственно огораживал остров от остального мира, создавая магнитные бури и импульсы. Эта мысль бегущей строкой пронеслась в его голове.

«Искусственно! — Максим уцепился именно за это слово, — и впрямь, слишком уж неестественно выглядят все эти аномалии и бури. Особенно теперь, когда мы вырвались».

Надо будет поделиться с друзьями этой мыслью. Теперь она казалась очевидной. Пора возвращаться к палатке. Максим будто услышал голосок в голове.

«Мы еще встретимся, — шепнул ветер с пролива, — подожди немного».

Максим вернулся к палатке — там уже собралась вся компания. Кирилл сидел рядом с кульком свежепойманной зубатки и кидал рыбины по одной Мише в пасть. Пёс ловил рыбы налету и с аппетитом жевал. Таня и Марта копались в свертках с только что собранными цветами. Влад хлебал отвар из мха.

— Ладно, — заявил Кирилл и достал сверток с вяленым мясом, — много рыбы собакам нельзя, так что на второе — оленинка. Для крепких клыков. Они ему еще понадобятся…

Затем Кирилл осёкся.

— Не только для еды, — договорил за него Влад.

Кирилл вздохнул, все замолчали.

Друзья сидели у костра молча, по кругу передавали друг другу котелок с отваром. В какой-то момент Максим обратил внимание, что все, кроме него и Влада, покашливают и шмыгают носом.

Потом и у самого Максима засаднило горло, глотать стало больно. Как он ни сдерживался, организм не обманешь — он чихнул и зашелся кашлем. Тяжелым, сухим, дерущим горло кашлем.

Здесь, на диком острове, в диком быту, переохлаждение и воспаление легких — почти смертный приговор. А заработать и то, и другое здесь проще простого.

Марта нырнула в палатку и через минуту вернулась с мешочком — аптечкой.

Вынула потрепанные коробочки и бумажные пакетики. Вручила каждому по пакетику.

— Надо залить кипятком и выпить, — сказала она и шмыгнула носом, — от простуды и гриппа.

— У этой требухи срок годности в каком веке истёк? — спросил Кирилл.

Марта вгляделась в коробку.

— Одиннадцать лет назад, — спокойно ответила она, — но это же порошок в закрытом пакете. Поможет. От сильного переохлаждения-то одним отваром не спасёшься. Он хоть и от всех болезней, да не от всех.

Кирилл пожал плечами.

— Так-то да, — он чихнул и насыпал лекарство в котелок.

— Высыпь три пакета, — посоветовал Влад, — на всех. Выпьем — и спать. Все в палатку не влезут, так что я за костром послежу. Кирюх, через три часа тебя подниму — сменишь меня.

— Я тоже могу подежурить, — подала голос Таня.

— Ты за больным проследи, — велел Влад и указал на Максима.

Максим подумал, что его друг даже раненый здоровее их всех, а потому отговаривать его не стал — такие, как он, от отдыха, наоборот, раскисают, а не восстанавливаются. Вместо этого он повернулся к Марте.

— А антибиотиков у тебя случайно не водится?

— С собой нет, — развела руками она, — я же не знала, что вы… что я с вами пойду.

— У меня есть, — отозвалась Таня.

— У них у всех были, — раздался голос Влада, — у всех, кто с ней был. Я трупы обшмонал — не только патроны, как трофеи забирать нужно. Лекарства почти свежие — десять лет и девять месяцев просрок. Только антибиотики микробов убивают, при простуде от них толку нет.

Максим, каменеющий от озноба, опасался, что и микробы не заставят себя долго ждать. Была бы болезнь, а бактерии появятся. Кости ныли, зубы дребезжали от холода, а горло сдавило как клешней. Последние силы ушли на то, чтобы залезть в спальник и свернуться калачиком.

— Весь раскаленный, а замерз, — раздался сверху голос Тани, — мне тоже холодно, двигайся. Все равно оба болеем.

Она залезла к нему в спальник и закашляла.

Сбоку от них раздавался кашель Кирилла и Марты.

«Да вашу мать, — послышалось ворчанье Влада, — что ж вы дохлые-то такие? А еще местные. Ладно еще эта парочка — городские, но вы-то…»

Голова раскалывалась.

«Нет, это не только простуда, — подумал Максим, — от простуды так голова не болит. Это, наверное, опять магнитная буря. Вернулась!»

Он так и не успел рассказать друзьям о мысли, посетившей его на берегу — его лихорадило,