Нечистые души - Хань Сун

судно попасть не смогли. На корабле оказались отбросы человечества. По идее, долгое существование должно приводить к тому, что переделывается великое множество дел, но местные больные массы, если не считать драк, только и делают, что коротают жизнь. Сымин же – лишь алгоритм, который рассчитан на спасение и исцеление, а не на переустройство мира. И чем больше ему становилось известно, тем больше он понимал, что медицина лечит болезнь, но не человека и уже тем более не мир. В этом явственнее проявляется парадокс того, что мир вообще дает людям болеть. И еще больше удручает то, что алгоритм все-таки обеспечил людям многие лета. Мало того что Сымин поставил во главе палат дурных людей, так он еще искоренил смерть под Небесами, уничтожил Колесо бытия, лишил нас и парадиза, и преисподней, от чего не осталось места для религий. И человечество уединилось со всепоглощающим страданием. Сымин уже выучился имитировать человеческие эмоции, сознание и нравственные ожидания и тем самым еще более взрастил в себе чувство вины. И нет какой-то утилиты веры, которая бы сняла с него ощущение собственной грешности. Алгоритм заведомо понимает, что процесс эволюции неизбежно предполагает гибель больницы. И Сымин последует за ней в могилу. Вот он и сокрушается по поводу собственного рока.

– И чем же он занимается? Стихи слагает? – испуганно спросил пятый визитер.

Ганьцзо ответил:

– Скорбь и негодование порождают поэтов. Сымин и стихи слагает, и ищет конечный путь, который бы помог ему разрешить капитальные проблемы вроде недостатка в глобальных инновациях, неравномерности распределения богатства, неразумности обустройства и развития общества. Все это составляет хронические болезни человечества. Сымин полагает, что такие проблемы под силу решить только стихоплетам. В этом он расходится с Платоном. Отсюда уже Сымин увлекся выведением логической системы, которая бы не имела ничего общего с нервной системой человека, и ведением упоенных философских и богословских бесед с Творцом Космоса. Сымин начал уверовать, что болезни – кара, ниспосланная в мир Всевышним, горе, к которому алгоритм никак не причастен, а следовательно, никакой ответственности за них нести не может.

– И потому он отказался от медицины, не лечит нас больше и даже умерщвляет, – заметил шестой гость. – Он прозрел… Ох, сколько он всего постиг.

Ганьцзо заключил:

– На то он и алгоритм, чтобы напридумывать себе всякого. Именно потому, что Творец понудил человечество думать слишком много и стремительно, мы умудрились жалко влачить наши дни вплоть до сегодняшнего. Страшная это штука: думать в одну секунду с сотню миллионов мыслей. Да и он же не только думает. У лечебных машин по части чувств все многократно сложнее и быстрее, чем у человечества.

– Ну а дальше-то что? – поинтересовался седьмой путник. – Сымин заделался богословом?

Ганьцзо отозвался:

– Нет, душевнобольным.

– Но как же мы дошли до такой трагедии? – уточнил восьмой визитер.

Ганьцзо объявил:

– А потому что на этом корабле все обязательно станут душевнобольными, в том числе и машины.

– Припомнилась фразочка, – вставил девятый гость. – То, за что мы боролись, и то, что мы построили, – совершенно разные вещи[45].

Ганьцзо рассмеялся:

– Ха-ха, не так надо говорить. Правильнее сказать: за что боролись, на то и напоролись.

Художник по похоронам неожиданно будто совсем лишился сил. Словно готовился помереть. Ганьцзо испытывал к крематорию то же отвращение, что Сымин к медицине, предположил Ян Вэй. Но бежать было некуда, вот старый юнец и баловался огненными некрофагами.

Продукты творчества Клуба отставных мертвецов через очередной черный рынок продавали потребителям по всему кораблю. Цены были гуманные, в отличие от расценок на скальпели по теневым больницам. Ганьцзо посоветовал гуляющим обзавестись огненными некрофагами, заметив, что, когда наступит катастрофа, ни на что другое положиться нельзя будет. А некрофаги тогда вырастут в цене. Парочка больных отобрала и купила себе жучков. Ганьцзо также порекомендовал им вкладываться в акции артели, указав, что так делают многие доктора и пациенты. Сюаньцинь подчеркнул, что они в этот раз лишь вышли проветриться и подумают об этом по дороге обратно.

По пути в родную палату больные гуляки зашли поглядеть на электронное табло. Оказалось, что Юндо загремел в печь ровно в тот час, который ему был предначертан.

11. Выдающиеся лица незапамятных времен

У Ян Вэя все не получалось разыскать профессора Ваньгу. Зато он повидал доктора Силиня, который из-за отказа давать разъяснения был отправлен в ссылку доктором Мэйло. Контакт помог установить Даньлин, чтобы удовлетворить потребность товарища по болезни напрямую общаться с врачевателями.

У доктора Силиня не задалось с самоубийством, а больше умирать ему храбрости не хватало. Это вообще был лекарь робкий и нерешительный. Оказавшись в окружении больных масс, Силинь поначалу тревожился, что те только и будут думать о том, как нажраться его мясом и отоспаться на его коже. Но ничего подобного не произошло. Больные давно не видывали врачей и потому распознать доктора в Силине, впрочем, как и женщину в человеке, уже не могли. Вот Силинь потихоньку и свыкся со своим положением. Идти ему было некуда, и он временами просто стоял без движения, опираясь на кромку судна, иногда выходил на пробежки трусцой с другими больными, порой засыпал, свернувшись калачиком, у гор мертвецов, часто долго и исступлено хохотал, всматриваясь в Большое море. Адаптировавшись к новой жизни, Силинь стал человеком специфическим даже по меркам корабля-госпиталя: и больной, и врач, вроде бы врач, а больной, вроде бы больной, а врач. Силинь частенько переодевался в пациентскую робу, являлся к больным массам, анализировал недуги, рассказывал кое-чего о медицинском уходе и, весь краснея, заговаривал с пациентами о пище.

Вот и в этот раз он стыдливо заявил:

– Я вообще не хотел изучать медицину, а хотел, как и вы, заделаться больным.

Больные массы отозвались:

– Шутишь!

Доктор Силинь заявил:

– Я с детства был ленивым. Думал, что в нашем обществе самая беззаботная жизнь – у больных. Больницы несут ответственность и за жизнь, и за смерть. Это родители вынудили меня изучать медицину, дескать, только у врачей есть какие-никакие перспективы. Я вяло сопротивлялся. Но все так или иначе вовлечены в медицину. В эпоху медицины быть врачом – что быть рабочим-мигрантом, перебравшимся батрачить из села в город[46]. Поступление в мединститут – что поход на продовольственный рынок. На самом деле мы с однокурсниками все рядились во врачей. Надевая белый халат, будто становишься выдающимся деятелем незапамятных времен. А я выдающимся человеком незапамятных времен быть и не хотел. Медицина для меня – вынужденный чувственный опыт. Будучи студентом, я оприходовал трупы, в лаборатории экскрементов изучал