Нечистые души - Хань Сун

собственные выделения, запирался наедине с горланившими пациентами в палатах для душевнобольных. Чем не учебный лагерь для новобранцев? В обычных вузах такого не требуют. А вот в мединституте приходится вскрывать мозги. Ни с чем не сравнимые ощущения. Я все думал, какой же ерундой я маялся. Однако все это надлежало претерпевать, запрятывать в сердце и не сообщать педагогам и сокурсникам, хотя и так было понятно, что они думали аналогично…

– И еще хомяков резать надо было, – огласили больные массы.

Доктор Силинь продолжил:

– У меня были наихудшие результаты на всем курсе. Но никто меня за то не стыдил. Потому что учебу я бросить никоим образом не мог. На стенах аудиторий висели портреты профессора Ваньгу. Они день за днем сверлили нас взглядами. Ваньгу предъявлял к себе те же стандарты и требования, что ожидают от врачей на поле боя, наподобие доктора Бетьюна. Ведь те должны быть святыми по нравственным качествам и выдающимися в техническом отношении, ведя непримиримую борьбу на поражение с недобесами[47]. У Бетьюна был такой афоризм: «Скальпель нам приказ». Ваньгу отринул все материальное и семейное в жизни, посвящая все свои чувства и помыслы спасению и лечению больных и призывая докторов к «родительской сердечности», чтобы больные для лекарей были что близкие. Все свои прижизненные сбережения Ваньгу пожертвовал на научные исследования. Он заявлял, что только медицина способна избавить все под Небесами от страданий. Тогда еще никакого алгоритма не было. Был только профессор Ваньгу, достигший наивысшего мастерства в искусстве врачевания. Он спас бесчисленное множество больных. И учителя, и ученики – все хотели быть такими врачами, как Ваньгу. Вот кто поистине выдающееся лицо незапамятных времен, человек совершенный, святой, божественный, дух от духа больницы. Он очистил и освятил омерзительно грязные палаты.

Ян Вэй словно вновь оказался на складе отходов. Он представил себе рослую фигуру профессора Ваньгу, возвышающуюся над грудами служащих плодородной почвой опарышам вонючих кожаных мешков. Но разве женщины из «Кисок, мартышек и змей» не были точно такими же кусками мяса? Кроме того, ничего не могло являть собой молодость и жизнь и заставлять человеческие эмоции так колебаться вплоть до невозможности обретения смирения. В сердце у Яна зародилась пустая ревность. Ему показалось, что Сымин именно по этой причине шел на преднамеренные убийства. Прежде чем самого себя прикончить, алгоритм вознамерился искоренить бренные тела людей, отличавшиеся не самыми приятными запахами. Те самые тела, которые он первоначально собирался обратить в нетленные и непортящиеся подобия алмазов. Походу, уже и алгоритму не было дано вернуться к пережиткам незапамятного прошлого.

Доктор Силинь провозгласил:

– Не знаю уж как, но каким-то образом выпустился-таки я из мединститута. Говорят, что я состоял в последних рядах студентов-медиков. Взращивание человеко-врачей – процесс мудреный и затратный, за десять лет учебы и практики можно вырастить всего одного доктора, и чаще всего – такого же нерадивого, как и я. В дальнейшем поступившие в эксплуатацию умные лечащие машины коренным образом разрешили эту проблему. Сымин – единение великого множества врачей, которое превосходит врачевателей во всей их совокупности. Уродился я к своему счастью или несчастью? Меня распределили в больницу, и первое, что открылось моим глазам там, был не алгоритм, а профессор Ваньгу. Харизмы в нем было поболее, чем у любого начальника больницы, так много, что его можно было принять за сошедшего с Небес бога. Меня будто что-то попутало, и я начал увлекаться лечебными методиками. Я себе наказывал, что дело мое – самое достойное, которым может заниматься человек. И чем больше я себе это говорил, тем больше я немел в своей бесчувственности. Даже про хомяков так забыть можно.

– А вот хомяки тебя не забыли… Вот так познаешь радости бытия врачом, – окликнули его больные массы.

Доктор Силинь заметил:

– Вообще, больница – фабрика, а врачи – труженики на конвейерах. Не мне было выбирать, сколько я операций в день выполню. Пока были пациенты, надлежало неустанно их резать. И от того такой ленивец, как я, переродился. Все суставы и косточки во мне перебрали. Вечно больные помирали у нас на операционных столах. Точно неудавшиеся заготовки на станках. Через руки врачей проходят хрупкие вещицы, которые с легкостью ломаются. И ничего от того не чувствуешь. Сложно сказать, радостное или безрадостное это существование. Я старался быть профессионалом. И чем больше мне ничего не хотелось делать, тем больше я делал. Профессор Ваньгу предупреждал, что если бы мы не напрягались, то нас бы заменили машинами. Чтобы лучше овладеть техникой исполнения нейрохирургических операций, я заставлял себя ежедневно сдирать скорлупу с сырого яйца. Человеческие мозги напоминают куриные яйца. Поначалу за час удавалось облупить одно, да и то дурно. А потом на одно уходило по десять минут, и стало получаться хорошо. Каждый день я обрабатывал по пятьдесят яиц и сразу же их приканчивал. Так у меня появилась сноровка в проведении операций.

Слушая все это, больные изобразили, что жрут яйца и что их всех с них воротит. Ян Вэй подумал, что Сымину не к чему было скальпировать яйца. Алгоритм мог одновременно за минуту благодаря робохирургам вскрывать черепа у пятисот пациентов.

Доктор Силинь грустно заметил:

– Не надо смеяться… Потом я много раз делал трепанацию черепа. Врых-врых-врых, трях-трум-шрях! Весь год под такие звуки уходил.

Больные массы спросили:

– Сколько тебе в красном конверте за одну краниотомию приносили?

Доктор Силинь чистосердечно ответил:

– От трех до пяти тысяч. Все зависело от разряда врача.

– Значит, когда Сымин заменил врачей, вы его люто возненавидели?

– Есть деньги или нет – это совершенно иное дело. Недополучение красных конвертов тоже исполнялось по установленному образцу. Все же стало механизированным… Когда врачей поместили в долгий ящик, мы, напротив, вспомнили о станках и стали тепло относиться к нашим заготовкам.

– Ну вот и расскажи о своих заготовках.

– Во время врачебной практики я состоял при докторе Мэйло, – начал Силинь. – Как-то раз взрезал я заготовку и понял, что ошибся с диагнозом. Подумал, что опухоль доброкачественная, а она оказалась злокачественной. Чиркнул скальпелем – и под потолок устремился фонтан крови, который украсил плафоны узорами, достойными кисти Пикассо. И я враз ощутил и предельную радость, и полную фальшь, которые дополнились после того, как прошел внезапный приступ жестокости, мощным чувством голода. Все в духе садомазохизма. Я застыл деревянным петушком, а потом впал в экстаз. Спрашиваю я Мэйло: от чего это во мне взыграли такие чувства? Мэйло просиял и заявил, что все правильно, такие эмоции и должен испытывать подлинный врач. И поздравил, что