Боярский сын. Боец. Часть 2 - Алексей Владимирович Калинин

— А… а что он сделал? — запинаясь, спросил Престолов. — Нам сказали, что Серёга погиб героем в Балашихе… Защищая честь…

— Героем? Защищая честь? О, наивный чукотский юноша! — Глеб тихо, зло рассмеялся, покачав головой. — Ведь Мезинцева убрали не просто так, Семён. Ему устроили подставу высшего пилотажа. Ему подкинули Курганного Мертвяка прямо на его базу, чтобы тот вырезал всех охранников, и появился официальный повод обвинить боярина в содействии Опасным землям!

Глеб сплюнул, его глаза сузились, превратившись в две колючие щели.

— И знаешь, кто был исполнителем этой грязи? Доставить посылку должны были как раз та японская шалава Сато и твой «благородный» Ярославский! И у них, черт возьми, почти всё получилось — они усыпили охрану, провезли контейнер в подвал и выпустили Мертвяка.

Престолов слушал, забыв как дышать. Его мир, в котором Серёга погиб как герой, рушился на глазах.

— Однако, — Глеб сделал театральную паузу, наслаждаясь эффектом, — твой друг Сергей прознал про эту подлянку. Он проследил за ними до самых складов. Он воспротивился такой низости. Как истинный аристократ, он захотел остановить их, хотел призвать Ярославского к ответу! Однако… — Долгополый вздохнул, изображая скорбь. — Серёга не рассчитал свои силы. Ярославский натравил на него монстра. И Мертвяк поглотил его…

На этом месте Глеб замолчал, внимательно посмотрел на своего побледневшего, компаньона. С трудом сдержал самодовольную улыбку и продолжил вбивать гвозди в гроб сомнений Семёна:

— А кого Мертвяк поглощает, того он делает частью себя. Вечной батарейкой для своей плоти. Вот и ваш друган Серёжа стал частью Опасных земель. А потом… потом Сато сжалилась. Да, японка оказалась милосерднее Ярославского. Она просто убила его вместе с чудовищем, чтобы не мучился. А чтобы замести следы своей диверсии, Ярославские решили всё свалить на Мезинцева. Классика жанра.

— Да ну! — покачал головой Престолов, отступая на шаг. Его трясло. — Быть такого не может! Всё это так… Это слишком! Это слишком даже для Ярославского! Он же не монстр!

— Думаешь? — хмыкнул Глеб, выбрасывая окурок в снег. — Это слишком? Ха! А почему, как ты думаешь, его тогда то и дело убрать пытаются? То наемники, то взрывы машин. Потому что за ним такой кровавый, грязный след тянется, что уже ни в какой прачечной не отмоешь! И если ты его будешь сейчас жалеть, сопли размазывать, ныть про дворянскую честь, то не уследишь, как он окажется у тебя за спиной с ножом в руках. Вот как сейчас!

Последнюю фразу Глеб почти выкрикнул, резко подавшись вперед и вытаращив глаза куда-то за спину Семёна.

От этого внезапного крика Престолов подпрыгнул на месте, как ужаленный. Адреналин ударил в голову. Семён судорожно оглянулся через плечо, одновременно вытаскивая из кобуры табельный пистолет, готовый стрелять на поражение.

Позади, в темном, заснеженном лесу, никого не было. Только качались на ветру голые ветки да падал редкий снег.

Долгополый громко, издевательски ухмыльнулся, глядя на трясущегося с пистолетом парня.

— Расслабься, Семён. Я пошутил, — бросил он с нескрываемым презрением. — Только сейчас пошутил. А всё, что сказал до этого… сущая правда. Ты можешь мне не верить, твое право. Но если кишка не тонка — спроси саму Мизуки, когда вернемся. Спроси, как именно она убила твоего товарища в том подвале?

— Но откуда ты это знаешь⁈ И почему сказал мне только сейчас⁈ — срывающимся голосом спросил Престолов, убирая пистолет трясущимися руками.

— Потому что нет прямых доказательств. А Ярославские — хитрые, скользкие твари. Елисейка выкрутится на любом суде и скажет, что я на него наговариваю из личной неприязни. Может, даже призовёт на Суд чести, как это было с Мезинцевым! — покачал головой Глеб, отворачиваясь к двери. — Обо всём этом я узнал совершенно случайно. Когда к нам в поместье после смерти сына приезжал убитый горем Косматов-старший. Да, признаюсь, я подслушал его разговор с моим отцом. Иначе откуда бы я вообще узнал такие подробности? Косматов-старший знает правду, но у него связаны руки словом чести и интригами Императора.

— Я тебе не верю, — пробурчал Престолов, уставившись в снег.

В его голове царил хаос. Он не хотел верить, но зерно сомнения, густо удобренное ненавистью к Ярославскому за публичные унижения, уже дало обильные всходы.

— Твои проблемы. Тогда давай дождёмся возвращения в Академию, и ты лично, глядя ей в глаза, спросишь у японки о смерти своего товарища, — криво усмехнулся Глеб, берясь за ручку двери. — Спросишь и по её бегающим глазкам поймёшь, кого ты сейчас пытаешься жалеть и про чью честь говорить!

Престолов поджал губы, не найдя, что ответить. Он развернулся и, сгорбившись, словно постарев на десять лет, побрел в теплую избушку.

Глеб остался на крыльце один. Он запахнул поплотнее воротник куртки, отвернулся от двери и взглянул на темное, равнодушное небо Рубежа.

На его тонких губах играла довольная, торжествующая улыбка. Всё-таки отец был гениальным учителем! Фрол Терентьевич с детства вбивал в него золотое правило интриг: говорить одну часть легко проверяемой правды, густо замешивая её на трех частях лжи — это самая эффективная стратегия.

В такую красиво поданную, к тому же эмоционально приправленную полуправду поверит самый недоверчивый и подозрительный человек! А уж такой недалекий, обиженный на весь мир слабак, как Семён Престолов, заглотил наживку вместе с поплавком и удилищем.

Теперь Семён будет ненавидеть Ярославского и Мизуки не только за уязвленное самолюбие. Он будет ненавидеть их за подлое убийство лучшего друга. И эта ненависть — отличный инструмент в руках княжича Долгополого. Инструмент, который может очень скоро ему пригодиться.

Глеб еще раз усмехнулся своим мыслям, развернулся и шагнул в тепло избушки, к скучающей у камина Любаве. Игра продолжалась, и ещё один козырь лёг к нему в рукав.

Глава 17

Нас встречали элитные доктора. Суровые мужчины и женщины в медицинских халатах выскочили к вертолётной площадке. Их руки на бегу начали светиться живицей. Они налетели на нашу потрёпанную группу, стаей белоснежных голубей.

Каталка с Густомыслом умчалась вглубь больничных коридоров. С него прямо на ходу санитары с помощью мелких резаков спиливали пробитые остатки брони.

Толстяк хрипел, его губы приобрели синюшный оттенок, а из-под срезаемых пластин валил пар. Врачи безжалостно отсекли нас от нашего друга. Двери операционного блока захлопнулись со стуком, заглушили суету и возгласы команд.

Нас же моментально взяли в оборот