Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

«Николай, приветствую. Предлагаю встретиться в 14:00 и все обсудить. Уверен, что мы сможем найти решение этой проблемы с результатом, который всех удовлетворит».

Артём отправил письмо, закрыл ноутбук, долго смотрел на рассвет, а потом отправился к Кате досыпать.

Волки Селезнёвы

Лидия Ивановна Селезнёва проснулась, но не спешила подниматься, планируя грядущий день. Были у нее запланированы закатка банок с огурцами, легкая уборка квартиры (до генеральной, октябрьской, было еще два месяца) и визиты трех ее детей: Вити, Аллы и Никитушки. Она даже в голове своей звала младшего только так – Никитушка. По отношению к старшим таких сантиментов себе не позволяла.

Ей нравилось в утренней августовской тишине варить себе кофе – буржуйской привычке обучил ее бывший муж, он умел хорошо варить и красиво пить кофе. Запах и вкус бодрили рецепторы, работа мозга раскручивалась, нестройные мысли расправлялись в гладкий план с четкими линиями немудреных процессов жизни пожилой женщины.

Она шла по квартире, подмечая, что лежит не так, как должно лежать сегодня, в этот день, и что можно быстро устранить как бы между делом, не выделяя в отдельный пункт.

Виктор должен был прийти через два часа – это была ее всегдашняя привычка, назначать точное время, чтобы не перепутать ничего и подготовиться. А подготовиться было к чему: Витя был непутевый. С девушкой своей нынешней он то ли разбежался, то ли нет, и с работой у него тоже не клеилось, а что и почему – говорить отказывался, и это Лидию обижало и тревожило. Планировала она сегодня старшим приготовить их любимые блюда и каждого вывести на откровенный разговор, ведь давно не виделись, ну кроме разве Никитушки – тот забегал раз в две недели и угощение всегда приносил сам.

Лидии было шестьдесят два года, но серьезность и основательность в ней проросли с раннего детства, еще в саду. Она тогда начала все подмечать и наметывать аккуратно в голове увиденное в общую, хоть и не всегда, к ее сожалению, стройную картину. С возрастом привычка укоренилась, закостенела, и не было вокруг нее тех людей или событий, которые могли бы жесткую раму мышления подвинуть или повредить.

Восемь банок стояли на обтянутом клеенкой кухонном столе, огурцы лежали рядом, на полотенце, тоже с вечера намытые. Шумела негромко радиоточка, сквозь окна доносился лязг сетки на футбольной площадке, в которую дети с утра начали неаккуратно пинать мяч.

Поставив первую банку стерилизоваться и второй рукой включив духовку под Витино кушанье, Лидия Ивановна размышляла и не понимала, с чего ей начать разговор. На любые вопросы старший сын кривился и говорил, что у него все нормально. Манера егозить и уходить от ответов возникла у него в подростковом возрасте – тогда же будто проросла из мягонького стерженька его характера незапланированная ветка, ушло оно все куда-то вкривь, и посыпалась учеба, и девочки пошли непонятные, и увлечения тоже. Отучился кое-как, потом вместо института отправился в училище, сказал, что хочет работать руками. Постоянные кожаные куртки, курение, сальные длинные волосы – Господи, татуировка! – и баба эта нынешняя… Катя, которую он непонятно зачем как-то привел сюда. Лидия тогда впервые увидела девушку моложе себя с таким потертым лицом и неприятно откровенными глазами. Тоже, конечно, курящая. И не было возможности это все поправить, Лидия Ивановна давно уже понимала, что излечить и выправить в жизни можно все, кроме дурацкого и непредсказуемого деревца характера внутри человека, визгливых, нестройных эмоций, рвущих изнутри на части и вдребезги. Всех, кроме нее.

Катя. С этими ее глазами.

Лидия Ивановна задумалась на секунду, открывая холодильник и доставая мясо под фарш.

Вспомнила каморку, где жила в детстве с родителями. Дощатый пристрой к двухэтажному дому, на уровне второго этажа, куда вела крепкая, но всегда очень скользкая лестница из досок-сороковок. Больше им ничего не полагалось, родители у Лиды были бедны, а отец к тому же еще и пил, и к двенадцати годам она уже начала понимать, что, кажется, его пьянство – не последняя причина их бедности.

Лида тогда ходила в школу и старательно носила оттуда по кусочкам статус крепкой ударницы. Она много чего про себя понимала и знала, что есть высоты, которых ей не занять, обойдется без стремительно вспыхивающих звезд, но свою делянку в жизни определила и исполняла нехитрые школьнические обязанности с усердием. Подмечала, как и всегда, все вокруг. Почему так, а не эдак. Когда скрипели ступеньки, могла определить, кто идет, и если отец – трезвый ли. Нестыковки помечала у себя в голове. Работает много, а денег нет. И запои после получки. Интересно. И про какие-то собрания, на которых обсуждались квартиры, тоже слышала из разговоров матери. Слово «квартира» для нее было почти импортное, будто посыпанное помадкой или выточенное из дерева.

Но пока жили на восемнадцати метрах, и была эта одна неделя в месяц, когда отец – не злой в общем мужик, скорее рохля – не мог объяснить матери, убивавшей себя на вонючем бумажном комбинате, куда делись деньги. Он забирался по лестнице наверх в стельку пьяный, опасно качаясь, но не падая. Улыбался по-идиотски под ударами мокрой половой тряпки, которую подключала к делу, наоравшись, мать. А потом мирно засыпал, и в комнате в те ночи всегда очень пахло едким перегаром.

Так было до одного декабря, когда Лида заметила вдруг, что и мать стала приходить домой изрядно порозовевшая. Она, конечно, по старой привычке чихвостила мужа, но наблюдалась и у нее изредка бессвязность речи и горькие жесты человека, ни на что больше не надеявшегося.

Лида крепко призадумалась об этом одним вечером, возвращаясь из школы. Дошла до своего двора, подошла к лестнице и увидела с неудовольствием, что толстый сосед Евксентьев свалил прямо под ней, в бочку, какой-то нужный ему в работе железный сор, очевидно краденый (про соседа ходили самые разные неприятные слухи). Родителей дома не было – и она молча сидела, делала уроки и переживала, что мать, возможно, опять придет как отец. Это было подобно раковой опухоли, и удалить этот нарост ее, Лидии, задача.

Можно было, конечно, получше все придумать, но в двенадцать лет она жаждала быстрого результата, поэтому, когда послышались с улицы, где уже завыла вечерняя предновогодняя вьюга, неуверенные скрипы половиц, она встала прямо в дверном проеме. Шаги были тяжелые – очевидно, отец.

Скрипы затихли, и она распахнула дощатую дверь резко, от себя, зная, что любой стоящий там