Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

Артём хмыкнул: это и впрямь показалось ему забавным.

Оба включили на своих телефонах видеоролики и подошли к лифтам.

– Сколько тут, как считаешь? – Михаил Сергеевич проверял пистолет.

– Душ двести. – Артём старался звучать взрослее и оттого использовал слово «душ», а не «людей».

– Ну если главного быстро найдем, то проблем и не возникнет. Я вот еще музычку прибавлю. – Пожилой коллега выкрутил громкость на телефоне, и в подъезде, отскакивая звонким эхом, зазвучало «Делу время» Пугачёвой. – Должны проснуться, которые молоденькие.

Кто назвал их ангелами, было неизвестно. Артефакты с существами из степных регионов завозились сквозь границы на регулярных авиарейсах (кое-где им и поклонялись). Твари плохо слышали и медленно думали. Но услышав громкий звук, непременно на него шли.

Артём пнул дверь в квартирный блок и с облегчением выдохнул. Первый этаж не был заселен, на всех дверях висели куски пыльного полиэтилена, а стены были измазаны побелкой. Для надежности прошел на пару метров вглубь… Нет, тут все хорошо.

Сергеич успел нажать кнопку вызова лифта и посматривал на табло над дверями. Лифт шел медленно и проходил одиннадцатый.

– Ваши спят? – Артём решил, что у такого обязательного дядечки непременно кто-то должен быть.

– Кто – мои? – Михаил непонимающе посмотрел на него.

– Ну… Семья. Тоже ничего не знают? Работе не мешает? – Щеки начали полыхать.

– Семьи нет. А работа здесь. – Ну до чего неудобно было с ним разговаривать. – А ты, стало быть, еще где-то трудишься?

– А, ну офис. Там, строительство всякое. Семья не в курсе, меня отец научил всему. Вот тут и…

– Играешь, – закончил за него Михаил Сергеевич, и двери лифта раскрылись.

– Сука! – Воздух со свистом вышел из Артёма.

Всю металлическую коробку грузового лифта занимала тварь. В своем наиболее частом образе – паука. Белесая, с заскорузлыми белесыми лапами, которые она уперла в стены и потолок. Спасать внутри ее было уже некого – в таком же белесом, поросшем шерстью брюшке едва угадывалось лицо носителя, в которого паук залез. Торчали щека, часть рта и один глаз. Широко раскрытый глаз.

Они были тупые и медленные – но не когда добыча стояла в метре от них. Толстая сухая лапа ударила Артёму в грудь, и его отшвырнуло к стене. Жвалы на настоящей голове твари, маленькой и будто плохо пропеченной картофелине, распахнулись, и она закричала своим тоскливым криком раненого ребенка.

Делу время, делу время.

От удара сознание соскользнуло было куда-то в топкую черноту, но здесь щелкнул негромко пистолет Сергеича.

Заговоренные пульки разрушают паука сразу. Твердеет и идет трещинами заскорузлая оболочка, отваливаются лапы – и остается только бестелесный образ над черепом человека. Образу этому обязательно нужно куда-то прицепиться, с кем-то быть, потому что он не может быть брошенным, – и он стремится к охотнику. На груди которого – экран, ведущий в никуда, в выдуманную реальность.

Отец рассказывал Артёму, что раньше они возили с собой телевизоры и видеомагнитофоны на тележках, с генераторами. Еще раньше – пользовались какими-то зеркалами. Тоже реальность, хоть и отраженная. Над зеркалами заранее шептали мало кем виденные бабки, а после охоты они обязательно шли трещинами и темнели.

Сейчас брошенная тварь устремилась в яркий прямоугольник смартфона в руке старика – и исчезла. Мужики в старомодных костюмах на видео заорали, когда огромный белый паук появился в зале для заседаний – Михаил Сергеевич не шутил, когда говорил, что предпочитает пугать давно умерших политиков. Тварь рвала их, беспорядочно, яростно, до последнего, пока не оставалось в этом видео никого живого. После этого она сдыхала.

Ничего этого в реальности никогда не происходило. Каждое видео было маленьким закрытым мирком, из которого не было выхода для задержанного паука.

А-а-а-а-а-а-а-а, потехе ча-а-а-а-а-а-ас.

– Вставай, давай, Артёмка, давай. Шустрее как-то надо, тут расслабляться нельзя, ты чего? – Михаил подал руку Артёму, и тот неловко поднялся.

– В лифте раньше не натыкался, – пробормотал Артём. Жгучий стыд за отвратительное начало охоты начал заполнять его жидким теплом.

– Ну все бывает в первый раз. – Михаил кнопкой отбил автоматическое закрытие дверей и посмотрел вниз, на носителя. Труп был очевидный, иссохший, без надежды на реанимацию, с тем самым открытым и неожиданно водянистым глазом. Сморщенный до размера ребенка лет десяти.

– Почти неделю жрал.

Артём кивнул и проследовал за Михаилом Сергеевичем внутрь. Кабина пропахла плотным духом старого ковра, никакой биологии за ним не чувствовалось – оно было и к лучшему, не хватало еще здесь наблевать.

– Ну чего, где у них главный? – Сергеич задумчиво смотрел на кнопки этажей.

– Всегда наверху, крыша либо чердак, – быстро отчеканил Артём, потому что зазубрил теорию давно. – Сколько раз видел. Это что-то древнее у них, сидеть высоко и командовать.

– Да-да. – Михаил Сергеевич ткнул пальцем в кнопку двадцать второго этажа. – Ну поехали тогда.

Кабина дернулась и поплыла вверх, почти без рывков. Старик встал у двери, оттеснив Артёма за спину.

– Может, я вперед? – аккуратно предложил мужчина.

– Не-не, ты прикрывай давай. – Сергеич словно что-то вспомнил: – Слушай, а как ты умудряешься? Семья, все такое… Неужто не замечают?

– Снотворное, – признался Артём и почувствовал, как уши снова розовеют, – ну и меня папа учил скрывать.

– Своей смертью помер, отец-то? – Михаил Сергеевич посмотрел через плечо.

– Да, инфаркт, на пенсии уже был.

– Молодцы. Молодцы, – непонятно ответил старик – и лифт встал на двадцать втором.

Твари стояли в темноте и чуть дернулись, когда раздвинулись двери кабины, а пыльный мрак разрубил прямоугольник света. Этаж был завален самым разным и необычным хламом – каждый носитель в беспамятстве приносил сюда что-то, на чем фиксировалось угасающее сознание. Пока человек еще владел своим телом, пока в воспаленном и оплетенном местазами мозгу метались последние мысли. Игрушки, велосипеды, одежда детская, взрослая, фотографии в рамках, странные сооружения из бытовых предметов (глаз Артёма зацепился за стоячую вешалку, на которой висела изрезанная в полосы школьная форма).

И твари. С дюжину точно. Несколько свисали с затвердевших наростов на потолке – наросты эти появлялись от жижи, что пахла не стиранным много недель постельным бельем, а твари мазали ее повсюду, где вили гнезда. Пара или тройка – в темноте не разберешь – свернулась калачиком в углу. И еще семеро застыли в фантасмагорических позах, словно танцоры шоу-балета «Тодес», такого популярного во времена детства Артёма. Формы ангелы приняли самые разные – и пауки, и сросшиеся воедино близнецы, и даже что-то вроде огромной змеи с зачаточными крыльями на спине, – страхи носителя вылезали наружу, пока сам он растворялся в склизкой волосато-кожистой оболочке.

На звук и свет они среагировали вялыми подергиваниями и шелестом крупных узловато-членистых лап, пепельных