Блистательные - Стивен Бакстер

Я почувствовал, как радостное возбуждение, охватившее нас, улетучилось. — Нет, сэр.

На мокром от пота лице Джеру отразилось напряжение. Я заметил, что она опирается на левую руку. Казалось, она приняла какое-то решение. — Хорошо. Нам нужно улучшить ситуацию здесь. — Она сняла с себя пояс со снаряжением призрака и сделала большой глоток воды из крана на капюшоне. — Тар, ты на посту. Постарайся держать Паэла в тени своего тела. И если он проснется, спроси его, что он узнал.

— Да, сэр.

— Хорошо. Я скоро вернусь.

И затем она исчезла, растворившись в сложных тенях зарослей, как будто была рождена в таких условиях.

Я нашел место, откуда мог видеть на все 360 градусов, и предложил Паэлу немного своей тени — не то чтобы я думал, что это сильно поможет.

Мне ничего не оставалось, кроме как ждать.

По мере того, как корабль призраков следовал своим таинственным курсом, световые пятна, просачивающиеся сквозь клубок, менялись и эволюционировали. Пока я цеплялся за клубок, мне показалось, что чувствую вибрацию: медленную, глубокую гармонизацию, которая пульсировала в гигантской конструкции корабля. Я подумал, не слышу ли я низкие голоса призраков, взывающих друг к другу с одного конца своего могучего корабля на другой. Все это напомнило мне, что все в моем окружении, абсолютно все было чужим, и я был очень далеко от дома.

Во время такой драмы, как "контакт с призраком", вы не осознаете, что с вами происходит, потому что ваше тело отключает это; на каком-то уровне вы знаете, что у вас просто нет времени разбираться с этим. Теперь, когда я перестал двигаться, на меня навалились боли последних нескольких часов. У меня все еще болели голова, спина и, конечно, сломанная рука. Я чувствовал глубокие синяки, возможно, порезы, на своих руках в перчатках, там, где я хватался за нож, и мне казалось, что я вывихнул здоровое плечо. Один из моих пальцев зловеще пульсировал: я подумал, не сломал ли я еще одну кость здесь, в этой странной среде, где мой скелет стал хрупким, как у старика. У меня были натерты пах, подмышки, колени, лодыжки и локти, кожа была ободрана до крови. Обычно, когда нахожусь в скафандре, я более вынослив, чем сейчас, поэтому снова почувствовал себя неоправданно хрупким.

Лучи солнечного света, падавшие мне на спину, тоже действовали на меня; я чувствовал себя так, словно лежал в раскаленной духовке. У меня болела голова, ощущалась сильная тошнота внизу живота, звон в ушах и постоянная чернота вокруг глаз. Может быть, я просто был измучен, обезвожен, а может быть, дело было не только в этом.

Я считал свое сердцебиение, дыхание; пытался понять, сколько длится секунда. "Тысяча и одна". "Тысяча и две"… Отслеживание времени — это фундаментальная черта человека; время обеспечивает базовую ориентацию, сохраняет остроту ума и связь с реальностью. Но я все время сбивался со счета.

И все мои усилия не помогли остановить мрачные мысли, закрадывающиеся в мою голову. Я стал вспоминать свои действия с Джеру, и начались сожаления. Хорошо, я стоял на месте, когда столкнулся с призраком, и не выдал позиции Джеру. Но когда она начала атаку, я заколебался на те несколько решающих секунд. Может быть, если бы я был жестче, комиссару не пришлось бы в одиночку продираться сквозь заросли, а сломанный палец не отвлекал ее болевыми сигналами.

Наше обучение носит всесторонний характер. Нас учат быть готовым к такого рода пыткам задним числом, в спокойные моменты, и не обращать на них внимания — или, что еще лучше, извлекать из них уроки. Но, оказавшись фактически один в этом металлизированном инопланетном лесу, я обнаружил, что мое обучение не открывало большие перспективы.

И, что еще хуже, я начал думать наперед. Как всегда, ошибка.

Я не мог поверить, что академик и его грубые приспособления смогут добиться чего-то существенного. И, несмотря на все волнение от нашего проникновения, мы не нашли ничего похожего на мостик или какую-либо уязвимую точку, которую мы могли бы атаковать, и все, с чем вернулись, — это остатки полевого снаряжения, в котором мы даже не разбирались.

Впервые я начал всерьез задумываться о том, что не переживу этого — что умру, когда откажет мой скафандр или солнце взорвется, в зависимости от того, что произойдет раньше, не более чем через несколько часов.

Моим долгом было умереть. Короткая жизнь горит ярко. Этому вас учат. Долголетие делает вас консервативными, боязливыми, эгоистичными. Люди совершали эту ошибку и раньше, и в итоге мы стали расой подданных. Живите быстро и яростно, потому что вы не важны — важно только то, что вы можете сделать для своего вида.

Но я не хотел умирать.

Если бы я больше никогда не вернулся на Меркурий, я бы и слезинки не проронил. Но теперь у меня была своя жизнь на флоте. И потом, у меня были друзья: люди, с которыми я тренировался и служил, такие люди, как Хэлли, и даже Джеру. Впервые в жизни обретя товарищество, я не хотел терять его так быстро и погружаться в темноту в одиночестве — особенно если это было напрасно.

Но, возможно, у меня не было выбора.

Через неопределенное время Джеру вернулась. Она тащила серебристое одеяло. Это была шкура призрака. Она начала ее вытряхивать.

Я наклонился, чтобы помочь ей. — Вы вернулись к тому, кого мы убили…

— и освежевала его, — сказала она, задыхаясь. — Я просто соскребла мясистую мякоть ножом. Слой Планк-ноль легко отслаивается. И посмотри… — Она быстро сделала ножом надрез на мерцающем листе. Затем снова соединила края, провела пальцем по шву и показала мне результат. Я даже не разглядел, где был разрез. — Самозапечатывающийся, самовосстанавливающийся, — сказала она. — Запомни это, тар.

— Да, сэр.

Мы начали натягивать проколотую, растянутую шкуру в качестве грубого навеса над нашим подопечным, максимально закрывая его от солнечного света. Несколько кусочков замороженной плоти все