Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

ибо он черный и слишком умный, чтобы не знать, как дела на самом деле обстоят. Люк задорно улыбнулся (нужно много мужества, чтобы быть черным и умным и при этом оставаться в глазах других мужчиной) и спокойно сказал:

– Ты, конечно, прав, Джек. Я всегда знал, что я лучше тебя, но и заподозрить не мог, что ты сам это признаешь. Проблема в том, что у тебя есть все шансы на успех, а у меня их нет… потому что ты белый, а я – негр. Именно по этой причине я должен скрыться за твоей широкой ширмой-спиной. Что есть наши «Борцы за социальную справедливость», как не сборище негров, хиппи, мини-большевиков и откровенных неудачников? Думаешь, я могу на сей счет себя обмануть? Ты – единственный высокопоставленный белый, имеющийся в наших рядах. Единственный, кто может обеспечить деньги и поддержку республиканцев. Ты мог бы быть распоследним мудаком по натуре – и мы все равно вынуждены бы были лобзать тебе пятки… потому что ты – единственный мудак, способный победить.

Сара вспомнила старые эмоции, испытанные рядом с Люком – пареньком, у которого всегда хватало смелости сказать правду и ума, чтобы сказать ее так, как задумано Богом; и хотя любой бледнел перед ней по сравнению с Джеком, она испытывала ностальгическое удовлетворение, вспоминая, что в прошлом хотя бы пыталась, пусть он и не принял ее тогда, наложить бальзам своего белого тела на извечно открытую черную рану Лукаса Грина. Он был слишком гордым, умный негритенок Люк; любой другой на его месте схватился бы за ее белоснежные бока мертвой хваткой и отпустил бы только тогда, когда расовый вопрос был бы окончательно закрыт… Любой другой более глупый негритос.

– Мне очень жаль, Люк, – сказал Джек. – «Нет» – и точка. Можешь и Моррису сказать, чтобы он не строил наполеоновских планов. Нечего об этом и думать. Все, баста.

– Ладно, Братец Кролик, я не брошу тебя в терновый куст, – сказал Люк. – По крайней мере, не сегодня. Но скажу тебе прямо сейчас: я буду держать Морриса в команде до тех пор, пока ты не передумаешь.

– Ни к чему, – сухо сказал Джек.

– Сара, – сказал Люк, – расскажи хоть ты этому идиоту, о чем идет речь. Может быть, тебе удастся вбить это в его каменную башку. Я устал, дети, мне нужно пойти и линчевать каких-нибудь расистов, чтобы расслабиться. А ты послушай Сарочку, Джек. Она знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, она знает лучшую твою часть, ту часть, которую ты, сдается мне, до сих пор игнорируешь. Прислушайся к ней, дурень. До скорой встречи.

Он прервал связь, Джек положил видеофон, и они с Сарой встали, глядя друг на друга… старая игра в молчанку: кто же заговорит первым?

– Джек, я…

– Мне нужно услышать это и от тебя, Сара? Неужели всем нужно говорить мне, какой я сраный пораженец? Хватит этой чертовой побитой пластинки! Ты и Люк… думаешь, Люк действительно знает, чем это закончится? Вы оба действительно в это верите?..

– Но, Джек… президентский пост! – Эти два слова прозвучали чудовищно из ее уст; один их звук перекрывал завиральные мысли об их реальном смысле.

– Президентский пост? Мечта – и ничего больше! Ты же смотрела шоу? У Говардса в кармане – трастовый фонд, несметные миллиарды гребаных долларов. Плевать на то, как он их потратит, да и сможет ли потратить их легально – это все еще реальная сила. Говардс выберет следующего президента – и лучше с этим смириться. Если я дам Люку, Моррису и тебе себя уболтать, мне выпадет честь потерять не только кандидатуру в президенты, но и мой эфир, и, может быть, много чего еще. А ради чего? Ради сотрясания воздуха? Да мне за это и так платят – раз в недельку потрясу немного, и вот они, бабки!..

– Но, Джек (разве он не видит себя так, как вижу его я?), тебе это под силу. Ты…

– Приятно осознавать, что ты думаешь обо мне, как о боге. Не так приятно, как думать о том, что эта квартирка стоит мне полторы тысячи долларов арендной платы в месяц. Но что мы будем делать, если я потеряю все, кинувшись на Говардса, как камикадзе? Мы снова будем строить рай в шалаше?

– Но…

Видеофон снова зазвонил.

– Если это Моррис, я скажу ему пойти на…

Сара увидела, как лицо Джека внезапно превратилось в маску холодного расчета. Тихая дрожь сотрясла ее, когда она посмотрела на экран видеофона через его плечо и увидела смертоносную серую мину человека-рептилии, мину страха-власти-жизни-смерти, грубое лицо человека, взявшего столь разные начала и сплетшего из них грубый трос, ужасное и белое, как холодильник, лицо-без-окон Бенедикта Говардса.

– Ты, имбецил чертов! Умником себя возомнил, ублюдок? – закричал на Джека Говардс, и Сара даже через видеосвязь ощутила исходящую от богача рептилью вонь – букет из ноток страха, гнева, ненависти, яда. Один вид человека такой ужасающей силы – человека, владевшего тайной, способной уничтожить ее, уничтожить еще раз и навсегда Джека и Сару Баррон в приступе черной, беспричинной ярости, ужаснул ее; и Сара, без шуток, ощутила себя маленькой птичкой, застывшей перед коброй.

Но в тот момент, когда Джек заговорил, эти злые чары были разрушены.

– Послушай меня, Бенни, – сказал он с узнаваемой интонацией – в псевдоленивом и псевдопофигистском тоне, рассчитанном на то, чтобы раздражать и сбивать с толку тех, кто обладал реальной властью, посредством иллюзорного спокойствия, сообщавшего: «А у меня-то дела явно получше твоих». – Денек у меня выдался непростой, и мне сейчас вообще не хочется слушать твою трепотню. Моего номера нет в телефонных книжках по понятным причинам – и я разрешил Винсу дать его тебе не для того, чтобы ты мог орать на меня, как какой-нибудь красножопый павиан с геморроем. Если тебе есть что мне сказать – сделай глубокий вдох, сосчитай до десяти, зажги «Акапулько Голдс» и успокойся, иначе я сразу повешу трубку и выключу видеофон, идет?

В последовавшую за этим долгую минуту молчания Сара почувствовала на себе всю тяжесть ситуации. Она чувствовала, как накалился воздух – будто между Джеком Барроном и Бенедиктом Говардсом вспыхивали высоковольтные дуги, такие, что их никак не погасить – только ждать и молиться, что разрушений будет по минимуму. Сара внимала этой тишине, действующей сразу на нескольких уровнях хитроумной стычки двух монументальных личностей. По лицу Говардса – по маске рептильей ярости, с трудом втиснутой за фасад железного самообладания, – она могла понять, что Джек каким-то образом сильнее… и оба это знают.

– Хорошо, Баррон, –