Солнце - Ник Гернар

что человеческий вид плохо приспособлен к счастью. Нам обязательно нужно все испортить, переусложнить, продать, присвоить или хотя бы драматизировать. А если сам человек этого не сделает, за него обязательно постарается кто-то рядом.

Он замолчал, глядя в стакан.

А потом негромко добавил:

— Монгол прав. Мир — говно. Все прогнило. Деловая репутация. Преданность. Государство. Религия. — он на мгновение запнулся и добавил. — Семья… Все втоптано в грязь.

На этом месте стало как-то тихо.

Не потому, что закончились слова. Просто что-то внутри нас троих одновременно качнулось в одну сторону, и разговор сам собой съехал на куда более серьезные темы.

На рифты.

На корпорации.

На тот липкий, тяжелый, бесконечный трындец, который с каждым месяцем все сильней расползался по миру, как плесень по сырой стене.

Егор первым сжал кулак.

— Меня вот что бесит, — проговорил он. — Что все вокруг делают вид, будто так и надо. Будто жизнь, где тебе постоянно надо выбирать между говном и еще большим говном — это норма. Что если где-то у кого-то сожрали людей, развалилась станция, полезла новая мразота из пустоши — все такие: «Да, неприятно, но в рамках текущих рисков». Какие, на хрен, текущие риски? Это уже не риски. Это уже образ жизни у всех.

Я кивнул.

— А еще — что никто будто и не помнит, что может быть по-другому. Должно быть по-другому. Все страдают, когда используют их, но сами беззастенчиво используют всех, кого могут.

Ян, крутя в пальцах пустой стакан, смотрел в стену.

— Это потому, что все заняты только одним: как бы устроиться внутри этой грязи поудобней. Люди не хотят что-то менять. Их занимает только одно: как бы купить себе место повыше. Подальше от вони. Поближе к кормушке.

— Потому что все устали, — сказал я.

— Нет, Монгол. Это другое. Это… какое-то добровольное внутреннее согласие жить на коленях, если под них подложат хорошую подушку.

— И что, по-твоему, с этим делать? — мрачно спросил Егор. — Разъяснительную работу проводить?

Данилевский поднял на меня взгляд.

Глаза у него уже блестели не так, как обычно. Не холодно. Живее. Злее.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю перестать быть полезными идиотами.

Егор несколько секунд смотрел на него, потом с чувством ударил ладонью по столу.

— Вот! Вот, сука, золотые слова!

— До сих пор мы все время пытались маневрировать между корпорациями и государством. Но это оказалось непродуктивным, — продолжил Ян.

Я медленно выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Начать собирать свое, — ответил он. — Своих людей. Свою информацию. Свои рифты, если получится. Свои ресурсы. Знаешь, чего я очень хочу после того эпизода с Биосадом? Взять их всех за горло. Сделать их своим ресурсом, а не быть ресурсом для них.

— Ты сейчас серьезно? — спросил я.

— Предельно. А почему нет? Одну революцию мы уже осуществили. Так почему бы не пойти еще дальше?

— То есть по самое небалуйся влезть во всю эту грязь?

— Именно так, — спокойно ответил Ян. — Иначе ничего не изменится. Пока решения принимают те, кто думает только о сохранении собственного жира, мы будем или тушить пожары, или гореть в них.

Егор на секунду завис.

— Нихрена себе разговоры пошли!

Я вдруг рассмеялся.

— Ян, ты понимаешь, что мы сейчас звучим как три пьяных идиота, которые собрались ночью под бухло переделывать мир?

— А кто еще его будет переделывать? — пожал плечами Ян. — Трезвые, старые, осторожные и согласованные? Они уже все переделали. Посмотри, как прекрасно получилось.

После этого возразить было трудно.

Дальше мы перешли с коньяка на виски, и в моей памяти все начало расплываться и дробиться.

Я помню, как Егор торжественно объявил, что в любой великой организации обязательно должен быть человек, отвечающий за мордобой, логистику и чувство народной правды. И почему-то решил, что это он.

Помню, как Данилевский нашел где-то маркер и начал писать на салфетке:

ЛЮДИ

ИНФОРМАЦИЯ

РИФТЫ

РЕСУРСЫ

А Егор ниже крупно дописал:

И НЕ БЫТЬ МУДАКАМИ.

Буквы расплывались — то ли из-за выпитого, то ли из-за маркера по рыхлой бумаге.

Я долго смеялся, а Ян с пьяной серьезностью сказал, что это, между прочим, самый сложный пункт программы. Что чем сильней ты становишься, тем трудней не скатиться в эту категорию.

Потом мы спорили о том, кого можно притянуть на свою сторону, а кого проще сразу закопать. Что нельзя больше оставлять интерфейсы, рифты и знания в руках случайных богачей, потому что это все равно что раздать злым детям гранаты.

Потом, кажется, мы за что-то еще пили.

За людей.

За то, что мы не боги.

За то, что боги, возможно, как раз и есть главные мудаки в этой истории.

За новую жизнь.

За старую злость.

А потом выпили за то, что мир пора брать в свои руки.

А потом память кончилась.

Утро началось как заслуженное наказание.

Я открыл глаза и сначала долго не мог понять, кто я, где я и почему мне так плохо. Голова трещала. В висках сидели два злобных кузнеца, свет из окна казался проявлением личной мести безжалостного мироздания.

Я лежал у себя в комнате поперек кровати, прямо в одежде и почему-то в одном ботинке.

Наконец, я сел. И тут же пожалел об этом, потому что мир качнулся, как палуба подбитого корабля.

Ненавижу это состояние. Похмелье — одна из причин, по которой я крайне редко позволяю себе пить больше меры.

На тумбочке рядом с кроватью я обнаружил большой стакан воды, большую таблетку и записку. Почерк был аккуратный, злой и безупречный.

'Брось таблетку в стакан. Выпей все до дна. Приведи Егора в человекообразное состояние, и приходите оба ко мне в кабинет.

Я. Д.'

Даже совершенно больной, я не удержался от усмешки.

Шикарные инициалы. Прочитав такие, дважды подумаешь, пить таблетку или нет.

А между тем в голове начинали просыпаться обрывки воспоминаний о минувшей ночи.

Сломанная стена.

Маркер.

Егор, который орет, что в новой структуре обязательно нужен отдел принудительного просветления.

Данилевский, который, кажется, впервые в жизни смеется не краем рта, а по-настоящему.

И еще что-то.

Что-то важное. Но я никак не мог вспомнить, что именно.

Я бросил таблетку в стакан, понаблюдал, как она танцует в прозрачной жидкости, окрашивая ее в жизнерадостно-апельсиновый цвет и украшая пузырьками.

Я выпил лекарство до дна. Посидел еще минут десять, ощущая, как головная боль и скверное чувство в желудке понемногу начинают успокаиваться.

Наконец, я поднялся и вытащил себя в коридор. И уже почти дошел до лестницы, когда навстречу из-за угла вдруг появился Данилевский.

Свежий. Собранный. В идеально сидящем