Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

недоверием, но искренность Хамфри и сам факт его существования убедили её. Когда он сообщил ей, что медовый бренди — его единственное пропитание, она поспешила найти бутылку бренди и банку мёда и дважды наполнила его напёрсток.

— Готт ин химмель! — сказала она. — Такая долгая шизнь унд такая интересная! Когда мы фернёмся домой, мошет, фы пойдёте с нами и фыступите перед дамами из моей церкфи? Они бы ошень хотели фсё это услышать.

Хамфри ответил, что благодарен за её доброе мнение, но его единственное желание на земле — либо вернуться в Англию, где он был вызван к жизни, либо, что ещё лучше, как-нибудь найти путь в открытый космос, где его нежеланное тело больше не будет его удерживать.

— Но сейчас, — сказал он, — я должен рассказать вам гораздо больше, ибо это касается вашего мужа, мейстера Шиммельхорна, и моей больной совести. Это моя вина, а не его, что принцесса Филиппа, как её называют, влюбилась в него...

Со двора донёсся рокот вертолётных винтов — звук приближался, а затем перешёл в ровное медленное гудение. Хамфри оборвал речь, вздрогнув.

— Не беспокойтесь! — сказала Мама Шиммельхорн. — Если они придут сюда, йа фас сразу спрячу. За Папу йа не беспокоюсь. Он фсё фремя убегает из дома, но йа фсегда его лофлю, или он сам приходит назад. Просто продолшайте рассказыфать мне фашу дер историю.

Хамфри, который теперь казался заметно посвежевшим, но всё ещё выглядел немного обеспокоенным, продолжил свой рассказ. Он описал славную победу Густава-Адольфа, рассказал об унынии бедного Папы Шиммельхорна из-за утраченной мужской силы и о том, как он сам из благодарности дал ему любовное зелье; затем описал его катастрофическое воздействие на фройляйн-принцессу-жрицу.

— И теперь, — сказал он, — совесть будет мучить меня день и ночь, по крайней мере, пока он не будет найден. Я слышал шепотки, госпожа Шиммельхорн, что на этом острове живёт существо, получеловек-полузверь, древнее, как сам грех. Если с вашим мужем что-то случилось, я никогда, никогда не прощу себя. Воистину, я навеки останусь опозоренным и печальным.

Мама Шиммельхорн отмахнулась от разговоров об опасности и пожала плечами.

— Если они не найдут его сегодня ночью, — сказала она, — зафтра йа сама пойду его искать фместе с Густавом-Адольфом. Он ошень вумный кот унд часто ходит за Папой. Он его найдёт. А теперь расскашите мне побольше про это любоффное зелье, как оно дейстфует так быстро.

Хамфри не заставил себя долго упрашивать. Он рассказал, как граф Калиостро сварил это зелье для Августа Могучего, как оно мгновенно действовало, стоило лишь его понюхать, и если бы Папа Шиммельхорн добавил всего одну каплю этого критически важного ингредиента вместо трёх, проблем, вероятно, было бы куда меньше…

— Ха! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Старый дер козёл! Унд конешно, это чудо, што он не добафил шесть капель! Унд что теперь с этим зельем? Оно фсе кончилось?

— О нет, — сказал Хамфри. — Он израсходовал меньше половины. Остальное он запечатал в маленькую ампулу — из тех, что можно мгновенно раздавить пальцами.

— Ах да! Чтобы он мог использофать его немношко позше. Мошет быть, когда мы фернёмся домой. Какое бесстыдстфо! Унд где оно сейчас?

— Оно хранилось в полной безопасности там же, где и я сам.

— Тогда, мошет быть, будет лутше, если йа полошу его к себе в сумочку, — улыбнулась она, — где оно окашется ф исключительной безопасности. — Она проворно забрала ампулу. В её глазах блеснул расчётливый огонёк. — А оно дейстфует только на женшшин? — осведомилась она.

— Оно оказывает своё грозное действие на любое человеческое существо, — заверил её Хамфри, — и я не сомневаюсь, что даже на херувимов с серафимами, стоит им лишь вдохнуть его аромат. Всё, что нужно — это чтобы они в этот момент смотрели на человека, которого им следует полюбить. Никогда ещё не было создано другого эликсира столь мощного, столь пугающего и столь утончённо-молниеносного.

«Как раз то, что доктор прописал», — подумала Мама Шиммельхорн. Она аккуратно завернула ампулу в носовой платок и бережно спрятала её в кармашек своей сумочки.

— Дорогая, благородная леди, — в тревоге воскликнул Хамфри, — надеюсь, вы не планируете дать это ужасное вещество вашему супругу? Мужчине столь пылкого темперамента…

Она фыркнула.

— Папе? Никогда! Мне это без надобности. Он любит меня уше больше шестидесяти лет. Единстфенная дер проблема, как я уше гофорила, ф том, што он старый козёл. Ф любом случае, очень скоро мы полошим конец фсему этому дер безобразию с той фройляйн-принцессин, как-её-там, унд йа фозьму его за дер ухо, унд он фернётся со мной ф Нью-Хафен, где йа смогу запереть его ф дер подфале, унд кашдое фоскресенье он будет петь псалмы в церкфи.

Она налила себе ещё чашечку чая со шнапсом, а Хамфри — третий напёрсток медового ликёра. Затем откинулась на спинку стула.

— А теперь, — сказала она, — мошет, фы расскашете мне больше о фашей шизни, унд обо фсех местах, где фы быфали по фсему миру, унд обо фсех знаменитых людях, которых фы фстречали.

Она сидела, держа на коленях Густава-Адольфа с его маленькой трёхцветной подругой, которые дружно мурлыкали, и прекрасно поладили с Хамфри. Она рассказала ему о госпоже Лаубеншнайдер и о том, как защищала Густава-Адольфа от шпионофф унд дьяфолофф, а также обо всех бесчисленных проделках Папы Шиммельхорна. В ответ она слушала рассказы Хамфри о королях и кардиналах, эрцгерцогах и алхимиках, которых он встречал на своём веку, каждый из которых пытался использовать его знания ради удовлетворения собственной жадности и амбиций. Они сходились во мнениях практически во всём, и ни один из них не обратил ни малейшего внимания на то, как во дворе снова шумно взлетел вертолёт.

Вскоре и она, и Хамфри были уже слегка навеселе, и он сообщил ей, что не получал такого удовольствия с тех пор, как доктор Ди в отдельном кабинете таверны «Лебедь» представил его кое-кому по имени Бен Джонсон. Он ностальгически вздохнул и тонким, дребезжащим голоском грустно спел для неё «Зелёные рукава», а затем исполнил ещё две-три сентиментальные песни Томаса Кэмпиона{17}.

Из чувства верности Хамфри похвалил Папу Шиммельхорна как истинного друга, человека бесконечной доброты, и неоднократно выразил искреннюю надежду, что с ним не случилось ничего дурного; и каждый раз Мама его успокаивала. Спустя ещё час или два она