Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

от злости. Каждый орал ругательства громче другого, все толкали друг друга локтями, поднимали в воздух сухие кулаки. Впрочем, парня это ничуть не смущало – широкая улыбка не сходила с его уст. Коридор подходил к концу: прямо перед нами высилась стена и развилка – направо или налево.

– Хам!

– Черт!

– Гад!

– А вас такие слова совсем не красят, ваша честь! Как и лицемерие! – хихикнул юноша и, хватая меня за запястье, отчетливо произнес:

– Сейчас направо! Тут чуть-чуть!..

Я кивнул. Признаться, тело уже начало подводить – кололо в боку, устали ноги, и я быстро и сбито дышал. Мне и полторы тысячи футов пробежать непросто, а мы, по моим ощущениям, осилили уже около трех.

Вслед за юношей я повернул направо. Это был совсем крошечный коридорчик, который мы пересекли меньше, чем за минуту. Заканчивался он еще одной развилкой – налево или направо.

– А теперь-то куда? – просипел я.

– Давай за мной, – чуть слышно шепнул юноша. – Ты дальше уже не сможешь.

Он метнулся к двери слева, приоткрыл ее и прошмыгнул в зал. Меня удивляла его грация – несмотря на хромоту, парень двигался несказанно быстро и почти неслышно. Тяжело и шумно дыша, я забежал следом за ним. Дверь закрылась с тихим скрипом.

К счастью, тут никого не было. Только гобелены и слабый лунный свет.

Я обессиленно шлепнулся на пол, стараясь отдышаться. Юноша присел рядом со мной и тут же прислонился ухом к двери. Мы молчали. Он замер, то и дело посматривая на меня. Видимо, из-за моих сбивчивых вдохов он не мог расслышать происходящее в коридоре.

И вот, спустя тридцать ударов сердца, за дверью отчетливо послышался топот. Затем крики «Где он?!» и «Давай налево теперь!»

Я замер. Даже дыхание задержал. Голоса прогудели мимо и еще через сорок ударов сердца смолкли окончательно.

– Пронесло, – наконец резюмировал молодой человек и отпил из своего бокала. – Даже жалко. Будешь?..

Он с готовностью протянул мне череп на изящной костяной ножке. Я заглянул внутрь – на дне плескались остатки бордового вина.

– Не буду, – тяжело выдохнул я. – А эти… Это кто были?

– Чиновники, – лицо юноши засветилось от восторга.

– И за что они вас так?

– По пустяку: плюнул на министра иностранных дел, – он прыснул.

– А вы его за что так? – повторил я.

– Под руку попался. Я когда стих декламировал, мне нужно было на кого-нибудь плюнуть. Для драматичного эффекта, понимаешь? Кто ж знал, что он важная шишка… – парень на секунду задумался, – а с другой стороны, в кого плевать, как не в министра иностранных дел, правда? Я Гордон.

Он протянул мне нежную и белую руку. Я аккуратно ее пожал – казалось, моя мозолистая ладонь может легко раздавить его тонкие пальцы.

– Чарли, – представился я.

Я разглядывал его безо всякого смущения. Гордон был удивительно тонок. Его одежда была выкроена по последней английской моде – старший Ашер привозил похожие вещи из Лондона, а потом щеголял в них по улицам в прекрасном расположении духа. Темные вьющиеся волосы, прямой нос и острый подбородок. Одним словом, все в Гордоне выдавало настоящего аристократа.

Он же рассматривал меня в ответ. Уж не знаю, какое мнение он обо мне составил, но мой простенький, пусть и парадный костюм явно не вызвал у него восторга. Когда его взгляд упал на меч, он невольно приподнял бровь. От насмешливого и пристального внимания хотелось спрятаться.

– Вы Часовщик, – прищурившись, изрек Гордон. – Но какой-то очень неправильный Часовщик. Обычно к этому времени такие, как вы, валяются где-то в нижних залах смертельно пьяные. А вы нет. И меч этот…

Я чувствовал, что его разбирает любопытство.

– Я здесь по делу. Ищу Принца Уильяма Даацского, – почему-то это прозвучало как оправдание. – Вы его не…

– Принца Даацского? Дайте-ка вспомнить, – Гордон нахмурился. – Смазливый мальчишка с золотыми волосами, да? Припоминаю такого. Он был в каминной. Его приволокли к началу пьесы, которую…

Гордон принялся втолковывать что-то о пьесе, но я не слушал.

Уильям был здесь. Он все еще живой. Он в каминной.

– …не Шекспир, конечно, но неплохая, посмотреть можно…

– Где находится каминная? – я грубо прервал Гордона, вскакивая с пола.

Гордон посмотрел на меня с явным неудовольствием.

– Недалеко, – буркнул он, допивая вино. – Минут десять идти. Хотите, провожу?

Я молча подал ему руку. Он вцепился в нее тонкими пальцами и поднялся вслед за мной. Потом очень неуклюже, не выпуская из руки бокала, Гордон открыл дверь и, убедившись, что в коридоре никого нет, выскользнул из зала.

И я поспешил за ним.

IV

– Вы не хотели говорить про пьесу, – обиженно проворчал Гордон, стоило нам отойти подальше от злосчастного коридора. – Вас что, ни капли не интересует искусство?

– Мне по душе более однозначные вещи, – откликнулся я. Разговаривать не было желания. Я пытался запомнить маршрут, по которому мы шли, но к десятой развилке я уже позабыл, куда мы повернули в первый раз: налево или направо?..

Однако Гордон моего настроения не уловил.

– Однозначность скучна, – он закатил глаза. – Все самое ценное в мире неоднозначно.

– Любовь однозначна и прекрасна, – бездумно откликнулся я.

– Вы ошибаетесь, мой милый друг! – Гордон засиял, подобно луне в безоблачную ночь. – Неужели вы думаете, что хоть кто-то любит чужие мысли или красивый завиток волос? Отнюдь! Любовь тщеславна и самолюбива от начала и до конца. Все любят чувствовать себя героями в золотых доспехах или героинями сентиментальных романов.

– Вы заблуждаетесь, – начал было я, но он тут же перебил:

– Тогда скажите: хорошо ли убийство, совершенное ради любви? И хороша ли любовь, что толкает на убийство?

Я замолк. Его словесная игра мне не нравилась. Но где-то в глубине души я хотел его переубедить. Заставить усомниться в его теории. Я стал судорожно вспоминать все добродетели, силясь найти ту, в которой не было бы порока.

– А честность? – наконец вспомнил я. – Где в ней неоднозначность?

Гордон задумался. Звуки наших шагов отражались от стен. Мы вновь повернули за угол, и я даже не потрудился запомнить, в какую именно сторону.

– Честность неприступна, – тихо произнес Гордон. – Она монументальна и не терпит перемен. Вы честны в своих намерениях и даете слово. А потом ситуация меняется, а вы, как честный джентльмен, не можете его нарушить. Если нарушаете – приносите боль другому. Если держите – приносите боль себе. И где здесь однозначность? В лицемерной неизменчивости? Помилуйте, так не бывает!

– Вы ведете нечестную игру, – посетовал я. – Я назову любую добродетель, а вы придумаете, чем она плоха.

– Все неоднозначно, – снисходительно улыбнулся Гордон. – Этим мне и нравится Зачеловечье. Здесь