Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Курс подобрался. Слово «игра» после каждодневных, уже привычных настрелов прозвучало подозрительно приятно.

— Делитесь на пары. Задача каждой пары: выбрать позицию, замаскироваться и наблюдать. Время на всё — двадцать минут. Потом мы с Валиевой пойдём вас искать. Кого нашли глазами — тот условно убит. Но это только половина правил. — Я поднял палец. — Вторая половина главнее. Позиция обязана работать. Спрятаться в глухую щель, где ничего не видно, может любой суслик. А мы не суслики, товарищи.

Раздался дружный смех, а я продолжил:

— Снайпер же прячется так, чтобы видеть свой сектор и иметь возможность выстрелить, а потом ещё быстро и незаметно отойти. Поэтому, когда игра кончится, каждый доложит мне, что происходило на разъезде, пока он лежал. Кто пролежал бесполезно и ничего не заметил — тот тоже убит, даже если я его не обнаружил. Понятно объясняю?

— Понятно… — прогудел строй.

— Винтовки разобрать старшим пар, остальным в руки макеты.

Фрол, плотник из выздоравливающих, выстругал нам из досок пяток ухватистых винтовочных макетов. С таким в руках изготовку можно было отрабатывать почти как с настоящей винтовкой. Я добавил:

— У кого боевые: магазины снарядить, патронник пустой, затвор без моей команды не трогать. И запомните сигнал, он у нас с сегодняшнего дня постоянный. Подниму руку — приготовиться. Опущу — огонь по вооружённой цели в своём секторе.

— Так мы же вроде тут не будем стрелять, — уточнил Гришка.

— Не будете, — кивнул я. — Но время, когда я поднял руку, засечете, и потом мне скажете, сколько раз и когда я поднимал и опускал руку. Снайпер постояно должен контролировать свой сектор. Вот и проверим — в прятки ли вы играли, или реально за обстановкой следили и были готовы к результативному выстрелу.

— Все ясно?

— А если немцы? Тогда можно стрелять? — хохотнул Архип.

— Балда! — ответил за меня Гришка. — Откуда им на левом берегу, в наших тылах взяться!

— Ну, а ежели на самолете прилетят?

— Не собирай ерунды!

— Прекратить разговоры, — оборвал я перепалку. — Действуем по обстановке. Время пошло. Для выбора позиций — р-разойдись!

Через десять минут на разъезде не осталось ни одного человека на виду. Только печные трубы, ржавые рельсы да обгорелые стропила пакгауза, в которых посвистывал осенний ветер.

Мы с Алиёй отошли к водокачке. Она стояла со своей тетрадкой под мышкой и глядела на меня вопросительно.

— Товарищ инструктор, а почему вы мне спрятаться не дали? Я бы тоже…

Девушка уже приготовилась защищаться, не хотела быть в группе на вторых ролях. И правильно, что не хотела.

— Спрячешься ещё, успеешь. — Я присел на обломок фундамента. — Все эти ребята уже с фронта, обстрелянные. Каждый на брюхе долго под немецким огнем ползал, каждый не раз в окопах да развалинах таился. А ты пока нет. Вот и посмотри сперва со стороны, как это делается: где ложатся, как маскируются, кто чем себя выдаст. Наблюдательность для снайпера — тоже сила. Потренируешь её, родимую, сегодня, а прятаться будешь в следующий заход.

Время истекло, и мы двинулись по разъезду.

Искали долго. Тимоху с напарником остроглазая Алия высмотрела по тени от макета, которую тот выставил из-за кирпичей ровно на ладонь. Основательный пулемётчик закопался у насыпи очень хорошо, но по-пулемётному: фронтом в одну сторону, а спина голая, и я «убил» его, просто зайдя сзади. Остальные пока что держались. Щуплый ефрейтор со своим напарником пропал так, что я минут десять глядел на штабель полусгоревших бревен и только на одиннадцатой понял, что штабель смотрит на меня.

И тут со стороны степной дороги послышался шум двигателя.

— Всем лежать! — сказал я громко, зная, что все услышат. — Занятие продолжается. Грузовику тут ловить нечего, пройдёт мимо.

Но грузовик мимо не прошёл.

Пыльная полуторка свернула с дороги и, переваливаясь через неглубокую канаву, пошла к пакгаузу. Пока она гудела мотором на переезде, я снова скомандовал в развалины:

— Заряжай! Приготовится к стрельбе!

Звук мотора проглотил пять коротких щелчков затворов. Алие я показал глазами на фундамент водокачки, и она неторопливо отошла туда, будто просто уступала машине дорогу, встала так, что до укрытия ей оставался один шаг.

Полуторка встала у пакгауза. Из кабины и кузова посыпались люди: я насчитал десятерых. Красноармейская форма, за плечами винтовки, у старшего на груди висел ППШ, и ещё один автомат я приметил у коренастого возле кабины. А вот выправки не было никакой вообще, и кузов, вроде бы, пустой: ни имущества в рогожных мешках, ни ящичка захудалого, только одни мятые сидоры.

Старшим у них был плечистый старший сержант с тремя треугольниками на засаленных петлицах и с этаким характерным прищуром, какой я хорошо изучил в той, первой жизни, только не на фронте. Так делают не военные, так щурятся блатные, когда прикидывают, что с тебя можно взять.

Бойцы были все небритые, ватники нараспашку, вороты неопрятных гимнастерок расстегнуты. Вот они уже разбрелись по разъезду, и встали-то как нехорошо: двое к пакгаузу, один к путевому домику, коренастый с автоматом остался у машины, ещё двое двинулись вдоль насыпи. Будто разъезд занимали.

Я отмечал про себя: пакгауз выходил в сектор ефрейтора, домик глядел на Тимоху, насыпь держал пулемётчик, машину брал Гришка. Сходилось. Каждый вооружённый вставал в чей-то сектор, и только сержант шёл прямо ко мне, а значит, сержант был мой.

Плечистый сделал вид, что только что меня заметил.

— О-о… Служивые. — Он оглядел меня, задержал взгляд на Алие дольше, чем следовало, и подошёл вразвалку. — А вы чего тут, на разбитом-то?

— Того же спрошу, — миролюбиво сказал я. — Разъезд с августа стоит брошенный. Вы к кому, товарищи?

— За имуществом прислали. Остатки склада вывезти.

— Склад тут сгорел давно, еще в августе. Кто ж вас отправил-то, ребятушки? Документы у вас имеются?

Глаз я с него не спускал, но глядел пока не слишком строго.

— А ты что, патруль, чтобы документы спрашивать, — скривился он и добавил: — А сами чего ждёте?

— Отстали от отделения… Сейчас нас должны забрать.

— Забрать, говоришь? Ну-ну… — Взгляд его ощупывал меня, задерживаясь на ватнике, под которым не было гимнастерки с ремнем, а выглядывала только госпитальная пижама. — Исподнее на тебе, гляжу, больничное. Ты, часом, не бегунок ли сам?

—