Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

важнее или стрелок… Газеты вы читаете, доктор. Людмила Михайловна Павличенко сейчас за океаном, перед всем миром за нашу страну говорит. После неё никто уже не станет доказывать, что женщина не может быть снайпером. А чтобы всё было по порядку, ходатайство и политическую характеристику подпишу я. За занятия на рубеже отвечает Сотников. А допуск к учебной стрельбе оформите вашим распоряжением. Всё по уставу, и каждый при своей ответственности.

Командир медсанбата долго глядел на добрынинскую ладонь поверх заявления. Потом на Алию. Потом на меня.

— Умеете вы, политработники, повернуть всё так, что вроде прав, а не прав… — Он вздохнул и потянул заявление к себе. — Ладно… Заявление зарегистрирую. Завтра же и проведём медицинский осмотр, свои врачи, чего тянуть. Не найдём противопоказаний — приложу заключение, характеристику и своё мнение. — Он помолчал и добавил ворчливо: — Положительное. И отправим весь пакет документов в дивизию с ближайшей связной машиной, а дальше пусть решает отдел укомплектования. Но условия мои: кухня не страдает, наряд из курсантов — за вами, товарищ ефрейтор, лично. Допуск к учебной стрельбе оформлю своим распоряжением, и до приказа о зачислении Валиева стреляет только на рубеже, под непосредственным наблюдением инструктора. Оружие и патроны получает и сдаёт Сотников. Всё. Идите, а то я передумаю.

В сенях Алия остановилась и перевела дух так, будто всё это время не дышала.

— Спасибо, — сказала она нам обоим сразу.

— Спасибо скажешь после приказа, — усмехнулся Добрынин. — Бумага теперь пойдёт своим бюрократическим ходом. Может, за неделю обернутся, а может… Тут война, и неразберихи хватает. А ты пока учись. Да так учись, чтобы к приказу предстать уже готовой.

* * *

Наутро я вывел курс на построение. Алия в строй не встала: до приказа ей это было не положено, и она это понимала сама. Стояла у края площадки, чуть в стороне, в своём белом платке, с тетрадкой под мышкой, вся прямая и очень серьёзная.

— Товарищи курсанты. С сегодняшнего дня распоряжением командира медсанбата Алия Валиева допущена к занятиям и учебной стрельбе. Заявление о добровольном вступлении в действующую армию зарегистрировано. Военнослужащей она пока не является, в списки курсов не зачислена: оружие и патроны получает только на рубеже, из моих рук и под мою ответственность. Вопросы?

Строй молчал. Тимоха глядел с откровенным любопытством, пулемётчик — с уважением. Гришка открыл было рот, покосился на левый фланг, вспомнил, видимо, вчерашние три пробоины, что можно было уместить под ладонью, и рот закрыл.

— Вопросов нет, — подытожил я. — Тогда первое пожелание. Гриша, ты у нас формулярами заведуешь. Заведи-ка на Валиеву учебную карточку, как у всех: фамилия, результаты, настрел.

— Есть завести карточку. — Гришка засопел, послюнил карандаш и вывел в своей тетради, старательно, по буквам: «Валиева Алия».

С именем он больше не ошибался.

* * *

До своих позиций оставалось меньше километра, и последние сотни метров оказались тяжелее всего пройденного пути.

Федотов держался, сколько мог: пробирался через завалы сам, пригнувшись, от укрытия к укрытию, и ни разу не пожаловался. А в одном разбитом дворе, за которым уже начинались «свои кварталы», что-то в нем подломилось. Он осел у стены, тяжело дыша, и проговорил виновато:

— Всё, ребятки. Дальше, выходит, на ваших плечах. Говорил же: до куда могу — дойду, а дальше потащите.

— И потащим, — просипел Ванька, подставляя здоровое плечо. — Эка невидаль. Ты, товарищ разведчик, о плохом не думай, вставай давай.

Таня подхватила Федотова с другой стороны, и они медленно, стараясь не шуметь, побрели через черноту разбитого города. Приходилось петлять, часто они останавливались, вслушиваясь в темноту. Небо на востоке ещё чернело, но время уже поджимало: до рассвета надо было успеть.

На очередном привале, когда Ванька опустил Федотова у обломка стены и сам опёрся о стену рядом, из темноты, за грудой битого кирпича, недовольно проговорили:

— Топаешь, как лось по сухостою. Полгорода тебя слышит.

Ванька шарахнулся и чуть не выронил автомат, благо тот был на ремне. Буквально в двух шагах от Ваньки тень у кирпичной груды пошевелилась, и от неё отделился невысокий человек в накидке из мешковины, присыпанной кирпичной пылью, с винтовкой, обмотанной лоскутами.

— Саян⁈ — выдохнул Ванька. — Тьфу ты, лешак! Мы ж на тебя чуть не наступили!

— Совсем плохо ходишь, — рассудительно сказал Саян. — Я тебя от углового дома слышу. Фриц тоже услышит, фриц не глухой.

— Да у нас вон… раненый…

— Вижу. Я тут с охоты возвращаюсь… помогу…

Он снял винтовку и протянул Тане. Потом присел перед Федотовым и распорядился коротко, как у себя в тайге:

— Ты, Иван, вперёд иди, дорогу гляди. Татьяна сзади. Разведчика я понесу.

— Ты? — усомнился Ванька. Саян был Федотову примерно по плечо. — Один?

— Я сохатого на себе носил. Разведчик легче будет.

И он ловко принял Федотова на спину, поддев под колени, и пошёл: шагал мелко, но так ровно, что раненый у него на спине даже не охнул. Ванька только удивленно крякнул и заторопился вперёд. Скоро в полутьме перед ними замаячил вход в замаскированный лаз. Оставался последний рывок.

* * *

Когда наконец они выбрались из трубы, в подвале уже ждали. О чем-то ворчал Коровин, а позади него Кузьма Бабаев раздвигал плечами всех, кто не успел посторониться.

Коровин увидел сразу: двоих в группе не хватало. Но ничего не спросил, а сразу распорядился:

— Живые вернулись, вот и ладненько! Остальное опосля. Кузьма, Федотова на нары, аккуратно. И чаю, чаю горячего, он у меня тута, на угольях.

Кузьма поднял Федотова, как ребёнка, разведчик утонул в его ручищах.

— Ну, медведь, — простонал тот, — задавишь ведь. Дотащили, называется, до своих…

Пьетро Морелли протолкался к Ваньке, ухватил его за плечи, оглядел закопчённую физиономию, обгоревший ватник и покачал головой:

— Ванья… Мадонна миа. Живой.

— Живой, Петруха, живой, — Ванька хлопнул итальянца по спине. — Нас, брат, огнём жгли, а мы не прожарились. Сырые ушли! Ха!

Таня стояла у входа, и у неё разом кончились все те нутряные силы, на которых она держалась все эти дни. Она успела подумать, что надо бы сесть, и тут её усадили: Коровин подвёл к нарам, сунул в руки кружку, горячую, обжигающую ладони, и от этого жара по ней, наконец, пошло тепло.

— Пей, дочка, — сказал старшина. — Это не тебе морковный, черный-байховый