Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Выздоравливающий… — Сержант поцокал языком и шагнул ближе. — Слышь, служивый. А поехали с нами, а? Чего тебе тут высматривать. И девку бери. Чернобровая у тебя девка, ладная… — Он протянул руку и пощупал, взяв в ладонь, крепкую черную косу девушки, вылезшую из-под серого платка. — У нас в кузове места…

Договорить он не успел. Алия извернулась и впилась зубами ему в руку. Сержант взвыл, отдёрнул лапу, замахнулся:

— Ах ты, сучка! Держи её!

— Горячая девка! — заржал кто-то. — Люблю таких!

Сержант попытался схватить Алию, но тут я враз шагнул поперек и ударил его кулаком в челюсть. Сержант взмахнул руками и сел в пыль. Алия одним быстрым движением ушла за фундамент водокачки. И тут же вокруг лязгнуло: стволы разом повернулись ко мне. И человек у машины, и двое у пакгауза, и те, что у насыпи, взяли меня на прицел.

Я поднял правую руку вверх. Раскрытой ладонью, чтобы было видно всем, не только дезертирам.

— Слушайте внимательно, — сказал я громко, на весь разъезд. — Оружие на землю. До проверки вы все задержаны.

— А то что? — воскликнул один из дезертиров.

— Даю пять секунд… Потому что когда я опущу руку, некоторые из вас умрут.

Секунду стояла тишина. Потом сержант, поднимаясь и держась за челюсть, захохотал, и за ним угодливо заржали остальные.

— Умрут? — Он сплюнул кровью. — Это кто ж нас порешит, служивый? Ты? Духов позовёшь? — Он обвёл рукой разъезд. — Мы тут всё обшарили, каждый закуток. Пусто! Степь просматривается, на многие вёрсты голая. Некому тебе помогать, усёк? На понт берешь… Не проканает. Молись, недобиток хромой… Не шмалять, братва! Я сам разберусь…

Он вытащил нож и, поигрывая им, чуть приблизился.

— Повторяю, — сказал я ещё громче, потому что говорил уже не для него. — Последний раз. Оружие на землю! Опущу руку — умрёте.

Сержант сощурился. Что-то ему во всём этом не нравилось: слишком спокойно я стоял и слишком уверенно говорил. Дрогнула на его виске жилка, капля поползла за воротник, но останавливаться было поздно — свои смотрели.

И всё-таки на всякий случай он притормозил.

— Бобыль! А прострели-ка ему руку, — крикнул он длинному у машины. — Чтоб опускать было нечего. Кхе-кхе…

— Ща оформим его граблю! — тот хохотнул в ответ и вскинул ППШ, ловя стволом мою поднятую ладонь.

Но нажать на спуск не успел, потому что я резко опустил руку.

Пять выстрелов слились почти в один. Били из развалин, из-за шпал, из-под насыпи, из чёрных окон путевого домика, с трех сторон разом. Каждый стрелок ударил по вооружённой цели в своём секторе. Длинный у машины, коренастый с автоматом, двое у пакгауза, один у насыпи: все пятеро, державшие меня на прицеле, безвольными кулями повалились в пыль. Длинный, падая, дёрнул спуск автомата, и короткая очередь ушла в небо.

Сержант ещё только поворачивал голову на выстрелы. Я отбил его ППШ стволом в сторону, второй рукой вырвал автомат и его же прикладом саданул по морде. Дезертир опрокинулся и остался лежать, подвывая разбитым ртом, потом сплюнул, и в пыли в красной лужице остался лежать свежевыбитый зуб.

Оставшиеся четверо схватились было за оружие, да так и застыли. Со всех сторон, один за другим лязгнули на перезарядке затворы.

Я снова поднял руку. В другой был отнятый ППШ, и выглядело это как нельзя более доходчиво.

— Сейчас я опущу руку ещё раз, — сказал я в полной тишине. — И умрут все остальные. Оружие на землю. Ну!

Первой упала винтовка. За ней вторая, и вот всё железо посыпалось дружно в пыль. Оставшиеся четверо задрали руки, и у одного, молоденького, совсем безусого, при этом ходуном ходил подбородок.

— На колени! Руки за голову… — я повернулся к развалинам. — Боевые позиции держать!

Никто из укрытий не поднялся, только в чёрных окнах и за обгоревшими бревнами шевельнулись невидимые стволы.

От такого у оставшихся в живых дезертиров колени сами подогнулись. Со стороны казалось, что я командую бесплотными невидимыми духами.

Я уложил всех мордой вниз, держа на прицеле автомата. Алия собрала оружие, и только после этого отдал команду стрелкам выйти из укрытий.

Из-за насыпи, из развалин вставали мои курсанты, серые от пыли, с боевыми винтовками и деревянными макетами, и задержанные смотрели на людей, возникавших там, где секунду назад видны были разве что какие-то обломки, с крайним удивлением. Они ведь и вправду обшарили тут каждую щель. И не заметили целое отделение, замаскировавшееся среди обломков.

Машину мы тщательно обыскали. Под сиденьем нашлась красноармейская книжка шофёра: фотография в ней была чужая, не узнавалось ни одно лицо среди тех, кого мы задержали или ликвидировали. А на обложке темнело запёкшееся пятно крови. Такое же пятно, небрежно припорошенное пылью, расплылось по полу кабины. Среди документов лежал сложенный путевой листок, в котором значилось: армейский сборно-пересыльный пункт у станции Ахтуба — Красная Слобода, переправа 62-й армии.

Значит, не с передовой дезертиров вынесло и не из окружения выбросило. Их везли с востока к Волге, на пополнение шестьдесят второй армии. Где-то на пустой дороге старший подговорил остальных, шофёра прикончили прямо в кабине, тело сбросили в балку, а машину повернули в степь. Вот гады… Они и пороха-то не нюхали, а уже в бега ударились. До правого берега так и не добрались. В Сталинграде не провоевали ни одного дня. Струсили заранее, лишь от одного названия города, куда их везли.

Это слово, Сталинград, нынче и вправду значило слишком многое. Но этим шкурникам было не понять.

— Они не склад искали, — тихо сказал Гришка, прочитав всё через моё плечо. — сволочи… они…

Молоденький, стоя на коленях, плакал взахлёб и всё повторял, что не хотел. Я присел перед ним.

— Откуда вы ушли?

— Из маршевой… — Он давился словами. — Нас к переправе везли. Вторую ночь как… Налёт был, старшой сказал: на том берегу нас за день положат, уходим…

— Машину где взяли?

Молоденький замолчал и посмотрел на кровь в кабине. Потом на сержанта. Молчать теперь значило бы стать таким же волком, как те. И он, всё ещё трясясь, заговорил:

— Он… Он стрелял. Я… только машину остановил. Я…

— Остальное в комендатуре расскажешь.