Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Я слушал и хмурился, но не удивлялся. Это лишь подтверждало мои худшие подозрения насчет дезертиров. Оскотинились, озверели…

— Теперь вам легче свой залп оправдать? — спросил Лобанов, закончив.

Я не торопился отвечать, но и не раздумывал долго. Чуть откинулся на стуле, расслабляя сжатые кулаки, и произнёс:

— Мне и не надо было его оправдывать. Я не сомневался ещё тогда, когда принимал решение. И сейчас готов за него ответить.

Что-то в лице Лобанова, наконец, переменилось. Вот и пальцы перестали стучать по столу, и голос смягчился.

— Правильно, — сказал он тихо. — Иначе я решил бы, что вы задним числом подгоняете себе оправдание.

Он помолчал, потом заговорил, будто сам с собой, устало:

— С первого августа по пятнадцатое октября по нашему фронту задержали больше пятнадцати тысяч человек, а четырнадцать тысяч с лишним вернули в части и на пересыльные. Так что не думайте, Сотников, будто всякий, кто отстал да струсил, уже враг: человек и часть потерять может, и побежать может, и двое суток в ямах просидеть, а после вернуться и в бою встать насмерть, я такое уже видал. — Он постучал пальцем по окровавленной книжке. — А эти другое сделали: шофёра застрелили, за сапоги и ватник убили старика, а потом подняли оружие против своих. Это уже не дезертиры, а вооружённая банда.

— Значит, мы не ошиблись.

— Ошибиться могли, потому я и… приехал.

Договаривал он с каким-то странным напряжением. Тут же за стеной что-то с грохотом упало — то ли железный таз, то ли ведро, хозяйства в госпитале много разного. Резкий металлический лязг ударил по горнице, и Лобанова будто выключили. Веко его затряслось часто-часто, лицо застыло, глаза закатились, и он стал валиться с табурета боком, задев рукой кружку.

Я успел. Рванулся, обойдя стол, подхватил его, не дал приложиться виском об угол печи. Он был как деревянный: спину выгнуло, зубы стиснуло, дыхание со свистом застряло в горле. Руки и ноги задёргались, коротко и часто.

Я опустил его на пол, подложил под голову свёрнутую шинель, повернул набок, чтоб слюна или пена не пошли в дыхательное горло, и придержал, прижимая, чтоб не бился головой. И держал так, считая про себя, потому что важно знать, сколько это длится.

Судороги колотили его с полминуты, потом пошли на убыль, стали реже, слабее. Тело обмякло. Дыхание выровнялось, но всё равно было тяжёлым и хриплым. Он лежал, расслабленный, мокрый, и медленно приходил в себя. Сначала задвигались глаза под веками, потом дрогнули пальцы, потом взгляд поймал потолок, стену и меня.

Он понял всё разом. Схватил взглядом, где лежит, осознал, что я видел. И первое, что мелькнуло в его глазах, было вовсе не облегчение, что цел и голову не расшиб на этот раз. Я уловил тревогу в его взгляде.

Он сел, привалившись к печи, отёр рукавом рот, и несколько секунд мы молчали. За стеной как ни в чём не бывало щёлкали счёты, слышен был голос телефонистки.

— Дверь, — сказал он, наконец, хрипло. — Плотно закрыта была?

— Закрыта.

— Кто-нибудь входил?

— Никто. Мы одни, товарищ Лобанов.

Он перевёл дух. Пальцы у него ещё подрагивали, и он сжал их в кулак, чтоб не было видно.

— Помогите встать.

Я поднял его, усадил на табурет, подал кружку — остывший чай почти не пролился. Он отпил, глядя в стол, собираясь с силами. Потом заговорил:

— Того, что здесь было — вы не видели. Никто не видел. Прошу так считать.

— Ничего и не было.

— Сейчас объясню почему, чтоб вы не думали лишнего.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла усталая, застарелая злость, но не на свою беду. Я слушал внимательно.

— Это после контузии. Сперва думал, звон в ушах пройдёт, а оно вон как обернулось. Прихватывает. Нечасто, но прихватывает. — Он помолчал. — Узнают в отделе — комиссуют. Спишут с передовой вчистую, по здоровью, или в лучшем случае в тыл, бумажки перекладывать в какой-нибудь никому ненужной конторе. А я, Сотников, здесь нужен. Я эту работу знаю и делаю честно. Кто, если не я, станет вот так, разбирать, где банда, а где мальчишка перепуганный? Прислать могут такого, что всех под одну гребёнку… Нет. Я отсюда не уйду. Пока сам на ногах стою, пока не вынесут.

Он говорил, и я слушал — и понимал его. Передо мной сидел человек, который держался, напрягая все силы, на своём месте не за паёк, не за власть, а за то, что считал делом своей совести. И недуг свой прятал не из трусости, а чтоб это дело не отняли.

— Я ничего не видел, товарищ капитан, — сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно, будто заново теперь узнавал.

— А делали вы всё правильно. — Он кивнул на пол, где только что бился. — Откуда умеете?

— Земляк падучей маялся, — сказал я. — Насмотрелся.

— Земляк, — повторил он и усмехнулся уголком рта, невесело. — У вас, Сотников, что ни ответ, то земляк да Сталинград. Словно все люди вот так… Ну да ладно.

И это «ну да ладно» на сей раз прозвучало иначе. Не как у опера, отложившего вопрос до срока, а как у человека, который решил не копать там, где рыть не стоит, чтоб не подломилось большое здание, да и не хочется.

Он помолчал, потом сам вдруг стал рассказывать:

— Меня послали на тот берег, к заслону заградительного отряда: проверять документы у тех, кого заслон заворачивал с берега. Там миной и накрыло. Командира заслона убило, а немец в этот самый момент полез из оврага. Народу под рукой десятка два, и добрая половина — те самые, кого час назад развернули от воды. Раздал я им винтовки, поставил рядом с собой. Девять человек к утру на ногах осталось. Но проход мы удержали, пока пехота не подошла.

После того, что случилось минуту назад, я верил ему.

— Ну да ладно… Скажите, Сотников… Что вы почувствовали, когда те, на разъезде, упали? — спросил он вдруг, и это был уже будто бы не протокольный вопрос.

Я ответил не сразу, пришлось повспоминать.

— Что мои все живы.

— Радость?

— Скорее, облегчение. Радоваться там было нечему. Для большинства курсантов наверняка чувствовалось всё так, будто бы мы стреляли по своим. Не умом, а,