Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Ясно… А когда остальные оружие бросили? Не хотелось добить всех?

— Приказал больше не стрелять.

Он кивнул, будто сверил и это с показаниями свидетелей, потом придвинул мне два исписанных листа.

— Вот, почитайте, это ваше объяснение. Если все верно, то напишите: «Мною прочитано, с моих слов записано верно», и подпись поставьте, тут и тут.

Я прочёл. Записано действительно было слово в слово. Замечаний у меня не нашлось, так что я расписался где нужно и вернул листы.

Лобанов убрал их в папку и проговорил:

— В заключении доложу начальнику отдела: огонь открыт при непосредственной угрозе жизни, после того как оставшиеся сложили оружие, стрельба прекращена. Оснований для привлечения ефрейтора Сотникова к ответственности не установлено. Ваше объяснение приобщу к материалам по банде.

— Значит, всё?

— По разъезду — всё. По вашей биографии — вопросы так и остались. Но… если это не запрещено законом и приносит пользу фронту, я готов поверить, что у вас просто проявился в обстоятельствах войны неординарный талант, товарищ Сотников. Кстати думаю, вы вполне бы подошли для нашей службы, подумайте Сотников, немножко подучить вас оперативной работе и будет вам где раскрыть свои таланты.

Я впервые за весь разговор свободно выдохнул. Он застегнул сумку и достал бумажный пакет.

— А это у меня к вам, так сказать, послание. Дело другое, к особому отделу касательства не имеющее. Пакет из вашей дивизии, как узнали, что я еду в этот медсанбат, передали попутно.

— Что это?

— Увидите, — хитро улыбнулся особист. — Собирались вручить, когда в часть вернётесь, да вы, я гляжу, и в госпитале себе работу находите. В общем, пойдемте… такое обычно при товарищах делают.

И он поднялся и пошёл к двери.

Во дворе, у хаты, тесной молчаливой группой уже стоял почти весь мой курс. Гришка мял в руках какой-то листок, рядом маячил Тимоха, в стороне курил Добрынин. Мимо проходила тётя Глаша с ведром, поначалу из простого любопытства задержалась, да как увидела меня в сопровождении человека из органов, так и отставила ведро, вытерла руки о фартук и уперла их в боки, грозно поглядывая на приезжего особиста.

Увидев меня без конвоя, люди чуть оттаяли, но не расходились.

— Это что за построение? — спросил Лобанов.

— Снайперский курс, в полном составе, — отозвался Добрынин. — За инструктора своего волнуются.

— Мы объяснение приготовили, коллективное! — выпалил Гришка и сунулся с листом.

— Коллективные объяснения, боец, обычно хуже одиночных: каждый норовит за товарища приврать. — Лобанов скользнул по листу глазами, выждал, пока Гришка зальётся краской, и добавил: — Но раз собрались — стройтесь. Случай вправду есть. Товарищ Добрынин, постройте людей.

Курсанты подобрались, выровнялись, а Лобанов достал выписку из приказа и стал читать негромко и чётко:

— Приказом по дивизии ефрейтор Сотников Алексей Фёдорович награждён нагрудным знаком «Снайпер» за особо выдающиеся показатели в меткой стрельбе, отличное владение оружием, умелую маскировку и нанесённые врагу потери в живой силе.

Он открыл картонную коробочку, где на белой вате лежал сверкнувший в солнечном луче красной эмалью щит на дубовом венке: наверху, в круглом медальоне, золотилось слово «СНАЙПЕР», а ниже, под серпом и молотом, перекрещивались, будто охраняя герб, две винтовки.

Вынув значок, капитан вручил его мне.

— Служу Советскому Союзу.

— Носите с честью, товарищ ефрейтор, — сказал Лобанов и пожал мне руку. Потом обернулся к крыльцу, там уже некоторое время щурился на осеннее редкое солнышко писарь: — Выписку из приказа приобщить. Награждение внести в красноармейскую книжку.

— Ура! — выдохнул Гришка.

Остальные тоже подхватили.

— Тише, оглашенные, — одёрнул Добрынин, но сам улыбался в усы.

Лобанов дождался, пока крики стихли, и добавил с хитринкой в глазах:

— Только учтите, товарищ ефрейтор: знак «Снайпер» от вопросов особого отдела не освобождает.

— А я-то понадеялся, — сказал я, и тут уже засмеялись все.

Перед самой машиной Лобанов отвёл меня на шаг в сторону и сказал негромко:

— По разъезду вы действовали правильно, это я установил. А откуда вы столько умеете, так и не понял. — Он поглядел на меня прямо. — Но так рассуждаю: хоть у самого чёрта лысого вы всему этому научились, главное, что безопасности нашей страны это не угрожает, а наоборот, помогает бить врага. Так я считаю. Хотя вопросики у меня к вам и остались…

Всё-таки его же собственные слова про проявившийся талант, очевидно, особиста не вполне устраивали.

— Значит, будем бить врага, — просто и твёрдо сказал я.

— Будем, — он чуть помолчал, потом добавил ещё тише: — А за то, что товарищескую помощь мне оказали, когда скрутило, всё-таки спасибо скажу, товарищ Сотников. Не то чтоб я благодарности раздавал направо-налево, служба такая, строгая. Но тут прямо скажу… Побольше бы таких бойцов, как вы Сотников.

Он снова пожал руку, это было уже не то официальное рукопожатие. На этом Лобанов коротко кивнул, сел в «эмку», где его уже ожидали двое, и захлопнул дверцу.

Машина тронулась и пошла по пыльной дороге, а курсанты обступили меня, и Гришка требовал дать рассмотреть знак поближе, и кто-то уже говорил, что такое дело грех не отметить.

Лобанов, привыкший всё подмечать, не поверил моей биографии. Зато поверил поступкам. На войне этого иногда хватало, чтобы человека признали своим.

Глава 18

Сталинград, октябрь 1942 г.

Командный пункт 62-й армии

Блиндаж тускло освещался карбидной лампой. Командующий армией генерал-лейтенант Василий Иванович Чуйков стоял над растеленной картой, упершись ладонями в дощатый стол. Красная линия обороны распалась на отдельные разорванные участки: за каждой черточкой, конечно, стояли конкретные подразделения, но сплошного фронта не было, где рота осталась, где остатки батальона или полка, а где вообще сводная группа, в которой всё перемешалось. Солянка из строевых, штабных и тыловиков. В донесениях последних суток всё чаще значились отдельные десятки и сотни людей там, где прежде стояли целые полки. Потери, потери…

Василий Иванович поднял голову. Здесь он казался настоящим богатырем, до грубых досок перекрытия оставалась едва ли ладонь. Блиндаж для командного пункта вырубили в береговой круче, в сырой холодной глине, и низкий потолок подпирали свежие сосновые брёвна с неошкуренной корой. Густо пахло землёй, копотью и нефтью, впитавшейся в берег с начала месяца, когда горящий мазут залил прежнее место командного пункта и заставил перебраться сюда, полукилометром севернее. За дощатой перегородкой разместился штаб