Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Тебя не обниму, ещё зазнаешься. — И тихо, одному мне добавила: — Береги себя и их, Алёшка. Слышишь?..

И тут же отвернулась, спешно утирая лицо рукавом:

— Ну, что встали? Идите уже, у меня работы невпроворот…

Добрынин уже перед машиной вручил мне чистый блокнот и половинку карандаша:

— На новом месте приглядывайся: что немец придумал, как наши работают. Что подметишь дельного — записывай сразу. Вот как те пункты, что утром смотрели. И памятку будет чем дополнить, и другим передать. По памяти потом все, что заметил, не восстановишь, проверено, как бывший учитель тебе говорю.

За нами приехала попутная полуторка, шедшая с армейским грузом к переправе. В кузове уже лежали ящики с патронами, мешки сухарей, тюки перевязочного материала, катушки полевого кабеля. Гришка пошёл к машине, чуть прихрамывая, и у заднего борта подтянулся за доску обычным движением, будто и не было никакого ранения. Сомов окликнул из окна:

— Демидов! Нога начнёт сдавать — сразу докладывай Сотникову. Ему я уже сказал, так что гляди.

— Вас послушаю, доктор, — вдруг серьёзно, с благодарностью ответил тот. — Заживёт нога!

Грузовик тронулся, и я долго ещё смотрел, как остаётся позади медсанбат: целый кусок жизни оставался там, среди выгоревших под степным солнцем армейских палаток.

Глава 19

К переправе мы приехали затемно. По берегу тянулась длинная очередь из подвод и немногочисленных грузовиков, тут же у причала, на ящиках, сидели бойцы пополнения, санитары торопливо складывали пустые носилки. Открытых огней не было, фары прятали под щелевыми накладками, да их и не включали, моторы автомобили глушили сразу, едва приблизившись к переправе. От величественной Волги тянуло холодом и мазутом. Знакомый запах Сталинграда всколыхнул во мне массу воспоминаний. Как там мои товарищи? Ванька, Саян… Вспомнил я всегда правильную Танюшу и… отважную Нюрку. Высматривал, почти помимо воли, ее здесь, но это была другая переправа, не та, на которой мы с ней виделись.

Я предъявил регулировщику предписание.

— Штаб армии? — Он мельком посветил на бумагу и тут же прикрыл ладонью. — На первый паром. На той стороне проводник встретит.

Нас погрузили на низкий паром, стоявший под буксиром небольшого пароходика. Гришка поглядел на чёрную воду и присвистнул.

— Широкая, матушка Волга…

Мы устроились между ящиками. И вдруг, пока паром ещё стоял у причала, из темноты выбежал крупный лохматый пёс. Мокрая шерсть блестела, один бок в засохшей глине, на шее болтался широкий потёртый ошейник. Он пробежал по сходне и лёг по-хозяйски у крайнего ящика. Шкипер, как я заметил, не удивился.

— Опять ты, бродяга, — проворчал он беззлобно. — Неделю уже зайцем катаешься.

Алия присела рядом с псом на корточки.

— Не гладь, он наверняка блохастый, — хохотнул Гришка.

— Сам ты блохастый.

Пёс же не вилял хвостом и на Алию не глядел, будто был задумчив и погружен в свои собачьи размышления. Он неотрывно смотрел на правый берег, где над водой горело зарево. На ошейнике я разглядел бирку-жестянку, вырезанную из консервной банки. Гвоздём на ней были выбиты два слова, одно под другим: МУХТАР. САФИН.

— Чей это? — спросил я шкипера.

— Хозяин его, говорят, фельдъегерем был, — отозвался тот. — С донесением такой пёс пройдёт, где человека-посыльного сразу снимут. Черный, как бестия, в темноте не видно. Через наш паром частенько вместе проходили от берега к берегу.

— А теперь что же?

— Где-то там, у завода, связного миной накрыло. В общем, сгинул где-то…. А пёс, вишь, не верит. Все ждет… — Шкипер кивнул на собаку. — С тех пор каждую ночь просится сюда, на борт. Все носилки с ранеными обнюхает — и назад.

Алия отломила от сухаря кусочек и протянула псу. Мухтар понюхал, проглотил без особого аппетита, не жуя, и снова отвернулся к воде.

Кормовой конец отдали, буксирный трос натянулся, и вода мерно зашуршала вдоль бортов.

Шли молча. Где-то выше по течению глухо бухало, над городом висело зарево, и в нём вспыхивали новые разрывы. Раз далеко в стороне повисла осветительная ракета, и все на пароме, не сговариваясь, пригнулись к ящикам, но ракета отгорела впустую. Правый берег возник из темноты чёрной кручей с запахом гари и приглушёнными голосами.

У причала уже ждали. Едва подали сходни, с парома потащили ящики со всяким добром и катушки кабеля, а навстречу, к воде, санитары понесли раненых, чтобы обратным рейсом отправить их на левый берег. Носилки, пока паром разгружали, ставили у сходней в ряд, и в темноте слышались только короткие команды да иногда чьи-то стоны.

Мухтар сорвался с места первым. Он побежал вдоль всего ряда раненных, тычась носом по сторонам, быстро переходя от одних носилок к другим. Кто-то из санитаров было замахнулся, напугавшись вынырнувшего навстречу черного, будто комок тьмы, пса, но другой придержал:

— Не тронь. Хозяина своего ищет…

Мы сошли на берег и встали чуть в стороне, у штабелей ящиков, ждать своего проводника. Разгрузка шла спешно, и распорядитель у сходней вполголоса командовал очередью:

— Этого — первым! Неделю, считай, под завалом пролежал, плитой прижало. Хорошо, рядом трубу перебило, водой отпаивался, тем и жив. Сегодня только откопали, совсем слабый.

Мимо нас пронесли носилки. Рядом, аккуратно придерживаясь за их край, ковылял боец с рукой на перевязи и приговаривал:

— Держись, братец… В рубашке родился — столько под землёй пролежать.

Неделя. Пёс неделю катается через реку. И жестянка на ошейнике. Нужно проверить.

— Как фамилия раненого? — я шагнул к носилкам.

Сам раненный даже не отреагировал на меня, глаза полузакрыты.

— Сафин, а что? — уставился на меня тот, что с рукой на перевязи.

— Сафин? Товарищ Сафин, — я потряс его осторожно за плечо. — Мухтар здесь! Живой! Тебя ищет.

Раненый приподнял голову. Лицо у него было серое, в земляной пыли, которую, видать, недосуг или невозможно было отмыть, губы в трещинах.

— Мухтар?.. — просипел он, и глаза его расширились. — Где?..

В этот миг у причала разорвалась мина. Недолёт поднял грязную воду у самого настила, второй разрыв лёг выше по берегу. Осколки полоснули по ящикам.

— Немец перенёс огонь на причал! — закричал кто-то из командиров. — Паром, отваливай! Все в укрытия!

Санитары бегом затащили последние носилки с ранеными, речники втянули сходни, отдали кормовой конец. Пароходик дал ход, и тяжёлый паром