Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

этого мало, а для бойца, которого завтра в развалины пошлют, в самый раз. Допишешь потом, не торопясь. Эти пять страниц нужны прямо сейчас, после первого боя, может, для многих поздно уже будет.

Сказав так, один экземпляр он тут же убрал в полевую сумку, чтобы всё-таки передать в политотдел.

* * *

К девяти утра для освидетельствования собралась целая военно-врачебная комиссия: военврач третьего ранга Сомов, ещё один медик постарше и командир медсанбата, за председателя.

Но те числились номинально, фактически занимался с нами только Сомов. Он заставил раздеться до трусов, долго мял пальцами вокруг зарубцевавшейся раны, проверил, свободно ли гнётся нога, послушал сердце, проверил давление.

— Ещё бы вас подержать недельку, — то и дело хмурился он.

— А приказ?

— Приказ, даже из самого главного штаба, рану не заживляет. — Он надавил ещё раз, я не поморщился, хотя отдалось до самого колена. — Ладно. Рана закрыта, воспаления нет. К строевой годен. Повязку не отменяю, бинтовать ежедневно, ногу без нужды не мочить. Будьте ответственны, товарищ боец. Загноится или начнёт болью пульсировать — сразу к врачу, героя из себя не строить.

— Понял.

Гришку я ждал с опаской. Костылём он не пользовался уже пару дней, разве что придерживался за стену, когда нога уставала к вечеру. И в просторную выгородку теперь вошёл, конечно, без костыля и старался ступать ровно, будто Сомов не видел его до этого каждый день.

— А костыль где? — спросил Сомов.

— Обхожусь, товарищ военврач.

Сомов велел ему пройти по хате, повернуться, присесть и встать, постоять на раненой ноге. Гришка прошёл, ни разу не качнулся и опоры не искал. И я увидел, как он набирает воздуху, чтобы соврать, что боли нет вовсе.

— Врачу не врать, Григорий, — сказал я.

Гришка зыркнул на меня так, будто я его предал.

— Нога побаливает малясь… — выдавил он. — Но стоит твёрдо, товарищ военврач.

— Мне надо знать, сможете ли вы сами уйти, если что, а не поволокут ли вас товарищи под огнём, — сказал Сомов и проверил ещё раз: температуры нет, отёка нет, рана на руке полностью закрылась, на ноге все в порядке.

Сомов удалился, сказав, что комиссия должна посовещаться, а после вернулся и сообщил, что оба годны к строевой. Передал подписанное заключение Савину, а мне сказал тихо, чтоб Гришка не слышал:

— Сотников, усилится хромота у Демидова — сразу снимете его с задания и доложите тому, кому вас подчинят. И не давайте ему скрывать боль из упрямства. Уговор?

— Уговор.

Алию комиссия почти не смотрела.

— К военной службе годна, — сказал Сомов. — По нашей части препятствий нет.

Девушка искренне улыбалась, будто радовалась неожиданно свалившемуся счастью. А я подумал: «Вот как наши люди воспринимают отправку на войну, на фронт. Не могут выжидать, хотят бить врага. Нет в мире больше таких людей».

Днём перед хатой собрался небольшой строй: мои курсанты, Добрынин, командир медсанбата, Савин. Тётя Глаша стояла чуть дальше у кухни, скрестив руки, и делала вид, что у нее какие-то дела здесь же.

Про мою командировку Савин перед строем читать не стал, приказ был не для чужих ушей. А вот про Алию объявили при всех, и это не только было можно, а и нужно.

— Добровольца Валиеву Алию Фаритовну в ряды Красной армии, включить в списки полка, присвоить воинское звание красноармеец назначить на должность снайпера, — читал Савин.

Он опустил лист.

— Красноармеец Валиева!

Алия ответила с запинкой, не сразу поверив, что это теперь про неё:

— Я!

— Выйти из строя.

Присягу принимали тут же. Алие на время дали одну из наших учебных винтовок. Она произнесла текст присяги звонко, только один раз сбилась, зарумянилась, начала фразу снова и договорила до конца. Потом расписалась в строке против своей фамилии. Отметку о присяге внесли в её красноармейскую книжку.

Тётя Глаша у кухни тщательно вытерла ладони о фартук, хотя руки и так были сухие и чистые.

Алие выдали красноармейскую книжку, продовольственный и вещевой аттестаты, а потом подобрали обмундирование: гимнастёрку, шаровары, ремень, ватник, шапку и сапоги. Октябрь стоял холодный, в одной гимнастёрке уже не походишь. Всё оказалось великовато, но сносно.

Гришка покосился и шепнул:

— Гляди ж ты… Вчера кашу мне разливала, сегодня боец.

Алия все же услышала, глянула на него и промолчала. Но подбородок задрала чуть выше.

Сопроводительные документы и суточный паёк нам выдали в медсанбате.

А перед самым нашим отъездом я попрощался с ребятами-курсантами. Курс собрался стайкой у нашей палатки.

— Товарищи, — обвел я всех взглядом. — Мы с вами много дней работали, и работали не зря. Только за неделю-другую асом-снайпером не станешь, это ремесло долгое, его война до конца преподаёт. Вы научились главному: наблюдать, выбирать позицию, не спешить с первым выстрелом и помнить, что рядом обязательно должен быть товарищ. Это доброе начало. Вернётесь в части — доложите командиру, покажите карточку с настрелами, просите поставить вас в пару к опытному стрелку: в паре и доучитесь. Без нужды в одиночку не выходите. А заставят обстоятельства — держитесь порядка, который отрабатывали здесь: сперва наблюдение, потом позиция и путь отхода, а только затем выстрел.

Карточки я попросил Добрынина заверить подписью и печатью медсанбата, чтоб в частях их приняли за документ, а не за писульку. Потом стал раздавать те самые синеватые от копирки памятки. Тимофею сказал тень от винтовки не выставлять, левше — руку правую приучать к затвору, сразу, как подживет, но без спешки. Остальным повторил то, что твердил на каждом занятии: не спешить и никогда не считать развалины пустыми только потому, что никого там не видишь.

Перед отправкой тётя Глаша зазвала нас троих на кухню и сунула каждому по свёртку: сухарь, печёная картофелина, а в бумажке щепоть соли.

Мне отдельно сунула чистые портянки.

— Портянки-то меняй, слышишь? Береги ноги, собьёшь — и никакой из тебя вояка.

Алие поправила шапку, спрятала под неё выбившуюся прядь.

— Ох, дочка… Не лезь первой только затем, чтоб храбрость свою показать. Тебе еще рожать деток.

— Не полезу без дела, — заверила Алия.

— Вот и умница.

Гришке сунула лишний сухарь:

— На-ка… снайпер, ты самый тощий. Кожа да кости.

— Я моряк, — подмигнул он. — У нас обтекаемость такая. И фрицу в худого сложнее попасть. Ха!

Она хмыкнула и вдруг коротко обняла его, обхватила по-матерински так,