Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Вы с ними… разговариваете?

— А ты как думала, — с достоинством ответил Гришка. — Ты, красноармеец Валиева, тоже со своей подружишься, дай срок. Винтовка снайперу родственная душа: от неё твоя жизнь зависит, а её жизнь — от тебя. Тут без разговора никак.

Снайперской винтовки для Алии на складе не нашлось. Старшина, не рассуждая, выдал с пирамиды обычную трёхлинейку:

— Получите пока эту, под запись. В полку, наверное, выдадут штатную снайперскую, эту сдадите там.

Алия взяла винтовку и взвесила в руках. Поглядела на голый ствол без оптики и молча подогнала ремень по росту.

— Не горюй, — утешил Гришка. — Старики вон с открытого прицела белке в глаз били, и ничего.

— Я не горюю, — ровно сказала Алия.

Расписались, разобрали по шесть обойм на брата, остальное велено было получить в полку, и старшина выпроводил нас на улицу.

Комендант, проходя мимо, бросил на ходу:

— Ждите здесь. Провожатый за вами сейчас придёт, Михалычем назовётся.

— А звание у него какое? — спросил Гришка.

Комендант махнул рукой и уже через два шага ворчал на кого-то другого:

— А ты чего тут столбом встал⁈ Не видишь, люди ящики таскают, а ты на дороге торчишь! Уйди быстро, я сказал, пока прикладом не огрел!

Никакого приклада у коменданта не было, из оружия при нём висела одна кобура с пистолетом внутри, но боец шарахнулся так, будто тот и вправду уже винтовкой примерялся.

— Стой! — тут же передумал комендант. — Куда? Молодой, здоровый… Вот и помогай, раз стоишь. Ну, взяли!

И боец, вздохнув, впрягся в цепочку с ящиками. Казалось, грузу не было конца: от кромки воды под самую кручу непрерывно таскали и таскали, глухо переругиваясь в темноте, и вся эта ночная муравьиная работа шла без единого огонька.

Мы отошли чуть в сторонку и стали ждать. Гришка шёпотом досказывал своей СВТ, как ему без неё жилось.

— С винтовками разговаривают, — раздалось удивленно из темноты.

— Так то ж снайперы… — вторил ему другой голос.

— А-а… А я уж подумал, контужены.

В это время со стороны разбитых береговых сараев к нам вышел старик.

Тулуп на нём нараспашку, а из-под тулупа выглядывал вязаный свитер. Ушанка сидела чуть набекрень, по-молодецки. Одет основательно, по-зимнему уже. Ещё и шея плотно замотана бабьим клетчатым платком, а за плечом, на верёвке вместо лямки, висел тощий вещмешок. Оружия при нём не было никакого.

Вылитый городской беженец. Не хватало только козы на верёвке. Он прищурился и стал смотреть на нас пристально.

— Проходи, проходи, отец, — сказал я. — Не в театре, смотреть тут не на что.

Старик остановился и ухмыльнулся во весь свой небогатый на зубы рот.

— Вы, что ли, снайперы? — спросил он. — Ну, тогда всё, айда за мной.

Мы переглянулись.

— А ты кто ж такой будешь?

— Провожатый ваш. Михалычем кличут.

— Постой, — не поверил я. — Ты же гражданский…

— А то, — согласился старик с явным удовольствием. — Потому меня и посылают. Самые ответственные проводки здесь — мои. Я тут, мил человек, каждую пядь земли знаю, с рождения тут, ещё когда город Царицыном звался. Оно, конечно, разбомбили всё так, что мать родная не узнает. А я узнаю. Мне и темноты не надо разгонять: я тут с закрытыми глазами пройду и вас проведу.

Он повернулся, поправляя мешок, и тут я заметил, что левая рука у него не движется вовсе. Присмотрелся: из рукава тулупа торчала не кисть, а гладкая деревянная болванка, вырезанная когда-то под живую ладонь. Красили её под живое тело, да краска давно сошла, и дерево потемнело.

Михалыч мой взгляд поймал сразу, будто ждал его.

— Это я ещё с Гражданской, — сказал он буднично. — С беляками на шашках сошлись: он мне руку отчекрыжил, а я ему голову. Так и разменялись.

Гришка крякнул. А старик уже разглядывал Алию, и глаза у него сделались ехидные.

— А бабёнку-то куда прихватили? Нешто мужиков на войну не нашлось?

Алия вспыхнула, но голос не дрогнул.

— Я комсомолка, пошла добровольцем.

— Тебе, дочка, детей растить надо, а не с винтовкой по камням ползать.

— Вот потому и пошла… Чтобы небо у детей мирным было. А фашистские флаги чтоб только в книжках остались.

— В каких книжках? — прищурился старик.

— Про нашу победу…

Михалыч пожевал губами, поглядел на неё долгим взглядом.

— Хорошо сказала, — признал он. Потом полез единственной рукой в кисет, взял щепотку табака и заложил её за губу. — Курить у нас тут не курят, огонёк за версту виден. А душа просит. Вот и жуём, как кони. Ну, пошли, что ли. За мной, след в след, и языки прикусить.

И мы пошли.

Михалыч повёл нас верхом, через городские развалины: нырял в проломы и огибал завалы, ловко находил скрытые проходы там, где с виду была сплошная стена. Несмотря на его солидный возраст, поспевать нам за провожатым было непросто.

У первого же замаскированного поста из темноты вполголоса окликнули, и старик отозвался, назвав пароль.

— А, Михалыч, — узнал часовой. — Кого опять привел?

— Не твое дело.

И мы прошли дальше.

— Я же сказал: след в след, — только и ворчал Михалыч. — Мины здесь могут быть. Как нашенские, так и ихние.

Дальше мы ступали точно в его след. Раз он повёл подбородком в сторону, на бесформенную гору битого кирпича, из которой торчал угол железной кровати.

— Мой дом вон за тем завалом был, — сказал он. И тем же голосом продолжил: — Проведу вас быстро… Теперь короче ходить стало: улиц здесь давно нет.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Да и что тут было отвечать.

В узком проходе между обгорелых стен из-под ног у нас порскнуло сразу несколько тёмных теней. Алия сдавленно вскрикнула и отшатнулась.

— Тихо ты! — шикнул Михалыч. — Расшумелась. Как же ты немца бить собралась, если зверушек боишься?

— Это кто?

— Известно кто… крысы.

— Они же огромные… — прошептала Алия, испуганно глядя под ноги.

— Жирует крыса, — сказал старик спокойно. — Харч у ней нынче в городе страшный, вот и жирует на трупах. Ты её не бойся, она сама вас боится. — Он помолчал и добавил другим голосом, с хитринкой: — А ты,