Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

затылок, и так до взвода. Получается, что примерно восемь рот дерутся, а девятнадцать стоят сзади: стрелять им некуда, а немецкие мины и бомбы косят их, как литовка траву. Люди бесполезно гибнут, не сделав ни единого выстрела. Задние жмутся к передним, ряды перемешиваются, и вместо боевого порядка получается толпа, которой уже никто в отдельности не управляет. А надо всех в один эшелон, цепью, боец от бойца шесть-восемь шагов, пулемёты и миномёты в интервалы и на фланги. И полосу дивизии давать не километр, а километра три-четыре, чтоб огневые удары наносились по своим секторам. Если получиться надо попробовать, чтобы пехота шла в атаку за огневым валом.

Чуйков не перебивал. Только пальцы его медленно сжались на краю карты.

— Дельное замечание… Видел я это, — тяжело сказал он. — В июле, на Дону, насмотрелся. Дальше.

— Дальше — командиры. Взводный по уставу бежит впереди цепи. Первая же очередь его и снимает, потому что немецкий пулемётчик не дурак и видит, кто машет рукой. Взвод сразу остается слепым. А командир ведь не запевала, его дело видеть бой: свою цепь, соседей, куда легли пулемёты. Его место должно быть за цепью, откуда видно всё. Сохранил командира — сохранил управление. Убили командира в первую минуту — можно сказать, половину боя проиграли. Толпа редко побеждает.

Я внимательно смотрел в его темные с прозеленью глаза, будто из-под козырька зорко глядевшие из-под крупных бровей. Не многовато сказал? Поймёт? Примет?

— Да… И тут ты прав… У меня взводные живут неделю всего, — глухо сказал Чуйков. — Дальше.

— А ещё — залп, товарищ командующий. Из уставов выкинули команду «пли», и пехота либо молчит, либо жжёт патроны вразнобой и без толку. А залп — это сила. Залп на близком расстоянии по скученной цепи косит лучше пулемёта. По низко летящему самолёту — взводом, залпом: глядишь, и собьем. И дисциплина должна быть на уровне: рота, которая умеет по команде дать прицельный залп, и в панику не впадет, по команде остановится, не побежит. Командир одним словом собирает её в кулак, как бы цементирует.

— Пли, — повторил Чуйков. — Отцы и деды наши так стреляли.

— И, если разрешаете, ещё последнее. Вся тяжесть боя лежит на роте и батальоне, а миномёты — в дивизии, пушки в полку. Ротный видит цель перед собой, а достать её нечем: своего огня у роты нет. Я бы предложил, отдать, так сказать, огонь «вниз». Роте свои три «полтинника», батальону восемьдесят вторые миномёты да пару сорокапяток, полку сто двадцатые. Пехота без огня обречена на слабость, сколько бы геройства в ней ни было.

Я замолчал. В блиндаже стало тихо, только стрекотал телефон да скрёб о листки карандаш адъютанта, что сидел в углу.

— Вот ведь… Об этом и я думал, — сказал наконец Чуйков. — Который месяц размышлял, но как-то кусками. А ты вон как: сложил всё вместе, будто с полки снял. — Тяжёлый взгляд его не смягчился, видимо, генерал всегда был в одной поре. — Это ты всё про степь рассказал, товарищ ефрейтор, про чистое поле. А у меня сейчас город.

— В городе — тем более, товарищ командующий. В городе цепь не живёт вовсе. Тут эффективно воюет малая штурмовая группа: пять-шесть человек, небольшой запас гранат, автомат хотя бы у двоих. Гранату в окно, самим следом, дом брать не сразу, а по этажам, а когда взял — тут же садись в оборону, потому что немец обязательно придёт возвращать позицию. Но вы это уже и сами знаете. Были от вас указания, воевать малыми ударными группами.

— Малые группы… — Чуйков прищурился. — Да…. Так лучше, уже меняем тактику, — он побарабанил забинтованными пальцами по столу. — А вот про эшелонированное построение, про залп и про миномёты «вниз» — дельно сказал. — И повернулся к углу, где сидел адъютант: — Записал?

Тот мигом вскинулся.

— Не успел, товарищ генерал-лейтенант.

— Плохо.

— Запомнил, товарищ командующий…

— Запомнил он… Пиши давай.

Чуйков снова повернулся к нам.

— Теперь слушай задачу.

Забинтованный палец лёг на карту.

— Обстановка такая. Тракторный мы потеряли, немец вышел к Волге и жмёт с севера. У заводов «Баррикады» и «Красного Октября» стоим и дальше стоять будем. Но вот тут, в овраге между заводами, засели немецкие снайперы. Работают парой, а может, и не одной. Бьют наших связных и наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Днём вообще через горловину не пройти. Участок слепнет и глохнет. Пойдёте туда. Поступите в распоряжение командира полка, что держит стык у оврага. Задача одна: найти и ликвидировать немецких снайперов. Сроку не ставлю, такую работу по часам не делают. Но помни, что каждый день их охоты стоит мне людей. Советских бойцов, — он помолчал. — И себя береги, Сотников, и людей своих. Мне нужен живой снайпер, а не очередная фамилия в донесении о потерях.

— Есть найти и ликвидировать, — коротко ответил я.

— Вопросы?

— Один. Что о них известно?

— Места, время, направления выстрелов — всё у командира полка, разберёшься на месте, на то ты и снайпер. — Чуйков глянул на часы. — Скоро рассвет. Завтра отдыхать. Выход следующим вечером, как совсем стемнеет.

— Ясно.

Чуйков повернулся к адъютанту:

— Определи их пока к сапёрам в землянку. Пусть потеснятся и накормят.

— Есть, — отозвался адъютант.

— Иди, Сотников, — сказал Чуйков уже снова склонившись над картой. — И помни, что я сказал: лучший снайпер — это тот, который остался живым.

* * *

После трудного пути отсыпались мы до полудня, а под вечер в землянке у сапёров стало людно и тепло.

Землянка была обустроена метрах в трёхстах от командного пункта, в той же береговой круче. Отделение сапёров, которое крепило наши позиции, обжилось по-хозяйски, соорудили печку и нары вдоль стен. Старшим у них был пожилой сержант, которого все звали Митричем — неторопливый мужик с густыми, слегка подпалеными усами и руками в старых шрамах.

Первым делом я оценил печку. Сапёры смастерили её из железной бочки, и дымоход вывели в сторону: прокопали канавку, уложили в неё колена из листового железа и обломков труб, присыпали землёй и вывели дым под развалины, метров за двадцать от жилища. Дым там расползался по низу, между камнями, и сверху его было не видно.

— Грамотно, — сказал я.

— Печка у нас не первая,