Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— степенно отозвался Митрич. — С прежнего места кочует, так что наука совсем не новая. Приходится изворачиваться, дымок для немца — первое приглашение к обстрелу.

На печке доходил котёл с варевом, и пахло из него так, что Гришка то и дело сглатывал слюнки.

— Это что ж у вас, товарищи сапёры?

— Уха, — сказал Митрич. — Из осетринки.

— Ого!

— Волга рядом, моряк. Осётр в ней пока не перевёлся, даром что война.

Рыбу, как выяснилось, добывали своим, сапёрным способом. Молодой боец с готовностью объяснил весь «рецепт» рыбалки: шашка тола в двести граммов, капсюль-детонатор да кусок бикфордова шнура.

— Шнур, он и под водой горит, на то и бикфордов, — рассказывал он. — Булькнул, обождал, а после только собирай, что кверху брюхом всплыло. А после хорошей бомбёжки и шашки не надо: немец за нас отглушит, а мы подбираем.

— Перевод боеприпасов, — авторитетно сказал Гришка. — Тол на рыбу.

— А ты не ешь, — миролюбиво согласился Митрич. — Тебе, что ль, ушицы не наливать?

— Я такого не говорил, — быстро сказал Гришка.

Расселись у печки. Алие сапёры без сговора устроили лучшее место, у самого тепла: один подвинулся, другой подстелил на нары плащ-палатку, а молодой, что рассказывал про шашки, налил ей первой и выбрал в котле кусок пожирнее. Саперы поглядывали на девушку, и каждый норовил ей угодить.

Гришка вдруг не выдержал.

— Товарищи сапёры, — сказал он, отставив кружку. — Это боец. Красноармеец Валиева. Снайпер, между прочим, а не барышня для ваших ухаживаний.

— Тю… Какие ухаживания? — подмигнул молодой. — Уха у нас добрая!.. Такой раньше и не пробовали, небось…

— Знаю я вашу уху, — бурчал потихоньку Демидов.

— А сам-то, морячок, — Митрич усмехнулся в усы, — второй кусок ей в котелок с чего подкладываешь?

Алия ничего на это не сказала. Только уткнулась в кружку с чаем, но ее улыбку мы все разглядели.

Уха была царская, горячая и с дымком. Ели с аппетитом, молча, и на короткое время война отодвинулась за землянку, в темноту, где изредка бухало и стучало.

Алия поблагодарила за ужин, один из бойцов что-то напевал, девушка подпела вполголоса под настроение. И вышло у нее очень мелодично.

Потом Митрич отставил котелок, огладил усы и вдруг сказал:

— Дочка. А спела бы ты нам чего сама. Голос у тебя, слыхать по разговору, должон хороший быть.

Алия смутилась, глянула на меня, будто спрашивая разрешения. Я пожал плечами, мол, дело твое. Но я и сам бы послушал песни. Музыкант я или кто…

Она помолчала, собираясь, опустила глаза и запела на своем языке. Мелодия была протяжная, и казалось, будто ей тысяча лет.

В землянке стало совсем тихо. Молодой сапёр замер с кружкой на весу, боясь пошевелиться. Митрич глядел на печку, и красные отсветы ходили по его лицу. Гришка сначала таращился на Алию так, будто впервые её увидел, потом опустил глаза и слушал уже не поднимая взгляда.

Она пела негромко, будто бы для себя, но песня лилась, что заслушаешься. Никто не понимал слов, но всем явно очень нравилось.

Едва песня кончилась, выждав только секунду для верности, все захлопали. Митрич крякнул и полез за кисетом:

— Твоя песня?

— Это Тукай, — негромко сказала Алия, будто извиняясь. — Поэт наш.

— Хороший поэт, — сказал Митрич. — Душевный.

* * *

— Наконец-то я снова тебя вижу, друг мой! — Полковник Курт фон Лангенау поднялся из-за стола навстречу гостю. — Я уже начал думать, что-то случилось, Генрих. Почему так долго?

— Все по плану, Курт, — отозвался оберст-лейтенант Рейнгардт и пожал протянутую руку. — Я готовил свою группу в условиях, приближенным к боевым.

За окном, наглухо занавешенным по приказу самого же Лангенау, стоял серый октябрьский день, и в кабинете горела лампа под зелёным абажуром, уцелевшим бог весть из какой русской конторы. Даже сквозь плотную ткань и стекло в комнату сочился запах города: гарь и мазут.

— Рассказывай, старина. Как прошла подготовка?

— Городской этап успешно закончен. Тренировали, в основном, маскировку, отходы и наблюдение со сменой позиций, если тебе о чем-то это говорят такие снайперские уловки. Стрелять без необходимости я запретил.

— И всё же стреляли? Я уже знаю.

— Один раз. Ликвидирован русский партизан.

Лангенау приподнял аккуратно подстриженную бровь:

— Что? Партизаны? Здесь, в Сталинграде?

— Наш фронт дырявый, Курт. Небольшую группу несложно забросить через степь или даже, скажем, ночью с самолета.

Говорил он ровно, словно речь шла о партии в шахматы.

— Кто отличился?

— Ефрейтор Хайнц Мозер.

— А, да-да… Который спортсмен-стрелок. Похвально… Это его первый живой трофей?

— Да.

— И как он?

— Он солдат. Его профессия убивать, — отчеканил Рейнгардт.

— Ты совсем не печешься о моральном духе своих подопечных?

— Я их готовлю по-своему…

Где-то за стеной тяжело ударила русская батарея — с того берега. В раме звякнуло треснутое стекло, с потолка посыпалась пыль. Лангенау, не прерывая движения, взял шкатулку с полки и продолжал, будто ничего не случилось, однако сказал:

— Ничего, Генрих. Это агония русских. Штаб армии обещает пополнение, фюрер публично заявил, что города скоро не будет. Ещё немного, и сбросим русских в Волгу. У них осталась узкая полоса у самой воды. Да и та вся рваная. На днях наша армия прорвалась к Волге.

Рейнгардт не изменил позы и голоса, только взгляд будто бы стал ещё более острым, проникающим сквозь стены, сквозь многие метры пространства.

— Эта полоса уже больше месяца держится, Курт. Я бы не надеялся на скорый исход.

Лангенау едва заметно поморщился.

— Ты всегда был слишком прагматичен, Генрих.

— Поэтому я и выжил.

— Садись, прагматик. Беседа двух офицеров великой империи не терпит напряжения.

Они уселись в кресла друг против друга, у низкого столика. Лангенау откинул крышку шкатулки и развернул её к гостю.

— Угощайся. Кубинские сигары берёг для особого случая, а случая всё нет, так что таковым признаю твое появление здесь.

— Благодарю, но я пока воздержусь.

— Ты же не бросил?

— До возвращения, считай, что бросил. Сигары дают стойкий запах, он остаётся в волосах и на одежде, Курт.

Взгляд Лангенау странно, коротко блеснул.

— Мы не на передовой.

— Я буду там через несколько часов. Сегодня ночью выхожу со своей группой.

— Упрямец, я тебе в