Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

У особистов два звания: присвоенное госбезопасности, и звание прикрытия, то по которому его знали в части, причем обращаться надо было к нему по званию прикрытия, то есть не лейтенант госбезопасности, а товарищ капитан. И форма на нем была не НКВД-шная, а общевойсковая с петлицами капитана.

Он придвинул к себе мою красноармейскую книжку, полистал.

— Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Часть. С какого времени на фронте? Образование. Кем были до войны.

— У вас же всё в руках, товарищ капитан.

— В руках… А я хочу от вас услышать. Отвечайте, пожалуйста, на вопросы.

Я стал говорить, и по тому, как он слушал, не записывая, было ясно, что всё это ему и без меня известно, а спрашивает он, чтобы будто бы сверить мои слова с бумагой. На образовании он задержался.

— Десять классов, потом война, работал на фабрике… и вот в сорок втором призвали — и сразу Сталинград. А вот еще… музыкальную школу, гляжу, закончили. — Он поднял на меня светлые внимательные глаза. — И вот буквально через месяц вы уже распоряжаетесь десятком обстрелянных бойцов так, будто не первый год отделением или взводом командуете. Как это вышло, Сотников?

— В Сталинграде быстро учатся, товарищ капитан. Фронт не похож на мирную жизнь, день за месяц идёт, а Сталинград, сдаётся мне, не похож на весь фронт. Тут не захочешь, а научишься, а то ведь сразу помрешь.

— Многих там учили, да не все после этого на снайперских курсах личный состав обучали.

Вот оно. Он нащупывал тот самый пробел в моей биографии, который я ничем не мог заткнуть, и подбирался к нему издалека.

— Наверное, способный оказался, товарищ капитан, к стрелковому делу.

— Ну да ладно, — сказал он, будто отложив это на потом. — К делу. По донесению, на разъезде вы с курсантами ликвидировали пятерых дезертиров. Еще пятерых задержали.

— Все верно.

Он сделал вид, что вопрос был самый обыкновенный.

— Среди курсантов старше вас по званию были?

— Сержантов у меня нет. Старшим на занятии был назначен я, приказ имеется.

— Задерживать вооружённых военнослужащих вам кто поручал?

— Никто. Они нас обкладывали, готовы были устранить, старший велел тащить Валиеву в кузов, а оружие держали наготове. Нам всем приказ один — выжить и Родину защитить. Я дважды потребовал сложить оружие, объявил, что до проверки документов они задержаны.

— А дальше?

— Дальше старший приказал одному из них выстрелить мне в руку, а я предупредил: опущу руку — откроем огонь. Тот начал наводить автомат. Тогда я руку и опустил.

Особист не сводил с меня глаз.

— Вы уверены, что они выстрелили бы первыми?

Вопрос был задан исключительно серьёзно.

— Уверен. А мои люди, да и я сам, не мишени, чтоб на нас чужие намерения проверять.

Сказал я это ровно, однако в каждом слове была твёрдость. Лобанов побарабанил пальцами по столешнице.

— В развалинах у вас сидело двенадцать человек, а пятеро легли с одного залпа, почти враз. Как так вышло, что каждый попал в своего?

— Сектора были распределены заранее, ещё по условиям занятия, и каждый бил только по вооружённому в своём секторе, а уговор был такой: подниму руку — приготовиться, опущу — огонь, чужую цель не брать. Это правило снайпера, а появление этих… вооружённых бандитов совпало с нашим занятием.

— Боевых стволов сколько?

— Пять, у остальных деревянные макеты.

Я сказал это с особым ударением, и Лобанов чуть склонил голову вбок.

— Так.

— Это означает, что если бы залп не решил дело сразу, нас бы попытались устранить.

— Могли взять живыми.

— Могли, а могли дать очередь — в Валиеву и в меня целили. Своей жизнью я рискнуть вправе, а чужой, что мне вверена — нет.

Он замолчал. За окном, в медсанбате, шла своя жизнь: тяжело протопали санитары с носилками, звякнул таз, кто-то глухо застонал, писарь громко потребовал у кого-то фамилию раненого.

— Курите? — вдруг спросил Лобанов.

— Нет.

— И я бросил, спички вот без дела теперь.

Он достал из кармана спичечный коробок и неожиданно швырнул его через стол мне, а я поймал левой рукой, не думая.

— Кто каждому стрелку цель назначил? — тут же, без паузы, спросил он.

— Никто, — ответил я так же без паузы. — Я уже сказал: распределены были сектора, а людей на разъезде тогда ещё не было.

Он протянул руку и взял коробок обратно, покрутил в пальцах.

Дальше он задавал вопросы, вроде бы, незначительные: кто у меня лучший стрелок на курсе, изучал ли я биографии курсантов, по какому принципу их отбирал. Так, ничего особенного, а на любом из этих пустяков можно и дать зацепку. Возможные вопросы я заранее перебрал, промотал в голове наиболее вероятные ответы, и подловить меня было непросто, да и не за что. Так что пока всё шло ровно. Или так мне казалось.

За стеной зазвонил телефон, и через минуту вошёл писарь, положил перед Лобановым запись переговоров. Тот прочёл, отложил её рядом с окровавленной книжкой.

— Я ещё утром запросил комендатуру по номеру машины, вот и ответ, — сказал он. — Вы знали, что они убили водителя той полуторки?

— Да, выяснил потом. Вернее, заподозрил по наличию книжки.

— А путевого сторожа, старика на железнодорожной ветке?

— Нет, — сказал я. — Про старика не знал.

И тогда он рассказал коротко, как эти десятеро прибыли с маршевым пополнением, как сержант ещё в эшелоне обрабатывал остальных: пугал Сталинградом, что пустят всех на пушечное мясо, и обещал увести в степь, чтобы отсидеться, а там и дальше. Как под ночную тревогу они отбились от подразделения и сгинули. Как потом остановили на дороге тыловую полуторку, водителя застрелили на месте, а сопровождающего связали и отвели в балку. Расстреляли его там, и дальше все уже были повязаны общей кровью. Только сопровождающий, как оказалось, выжил: те его сочли мёртвым, а он ночью очнулся, дополз до дороги, остановил машину и дал приметы всей группы.

Лобанов пересказывал мне их путь дальше: потом они свернули к заброшенному разбомбленном хутору. Жителей там давно не было, а оставался один старик, которому бросить коровёнку да нехитрое своё хозяйство гораздо страшнее, чем вдруг оказаться под фашистской бомбой. У деда банда и забрала последнее: муку, солонину, стянули даже ватник и сапоги с него самого. А когда старик заступился