Отставной экзорцист 5 - Михаил Злобин

— Смотри, обосрался гонщик! — обрадованно закричал старший инспектор, увидев, как загорелись стоп-сигналы у преследуемого автомобиля.

— А жаль, я хотел ещё пострелять, — горделиво усмехнулся напарник. — Ладно, хорош болтать. Пошли вязать этого. Подстрахуешь?

— Да без проблем!

Остановив патрульную машину поперёк полосы, чтобы нарушитель не мог её объехать без манёвра задним ходом, сотрудники органов вышли из салона. Оба извлекли фонари и пистолеты, направляя их в сторону синего «Меридиана».

— Чем там стёкла заляпаны в тачке? Ни черта не вижу, — пожаловался старший инспектор.

— Тоже не могу понять… Но ты, если чё, ухо востро держи…

Коллеги осторожно обошли автомобиль с двух сторон и приблизились вплотную. Стёкла слишком сильно бликовали, отражая лучи фонарей, и потому рассмотреть, кто сидел за рулём было невозможно.

Резко подскочив к водительской двери, напарник дёрнул за ручку. К его удивлению, она оказалась незаперта…

— Выйти из машины, ладони на крышу, ноги на ширине плеч! Живо, я сказал! — грозно заорал патрульный, тыча оружием в мужчину, перемазанного с ног до головы чем-то тёмным.

— О, господи! Какого… — донеслось от старшего инспектора с другой стороны остановленного «Меридиана».

Он распахнул пассажирскую дверь и буквально через секунду с утробным рыком принялся извергать содержимое желудка на асфальт.

Напарник, ощутив, как у него от этих звуков волосы зашевелились на затылке, посветил фонариком на пассажирское место. И увиденное сначала повергло патрульного в недоумение, а потом и в неподдельный ужас…

То, что там сидело даже не походило на человека. Скорее на выпотрошенный окровавленный обрубок. Кожа была методично содрана, обнажая кости и мышцы, из развороченного живота тянулся клубок перепутанных внутренностей, руки отсечены по самые плечи. И лишь голова с багровыми сосульками длинных слипшихся волос, болтавшаяся на лоскутках кожи, подсказывала, что это некогда было женщиной…

— М… мат-терь божья… — выдохнул патрульный, вмиг бледнея. — Что тут…

Абсолютно весь салон синего «Меридиана» оказался густо перепачкан кровью. Даже на потолке виднелись брызги и смазанные следы ладоней.

— Какое трогательное рвение. Я и помыслить не мог, что смертные глупы настолько, чтобы преследовать собственную погибель с подобным тщанием, — изрёк залитый чужой кровью нарушитель.

Даже голос у него был какой-то… какой-то жуткий. Странный, расслаивающийся. Он словно тысяча хищных сколопендр заползал в самый мозг, шурша хитиновыми пластинками. Инспектор осознал, что ему нужно стрелять прямо сейчас, но не смог совладать с поразившим его оцепенением.

— В сторону, Митяй! — закричал вдруг напарник.

А уже через секунду зазвучали выстрелы.

Только укоренившиеся в подкорке рефлексы смогли разбить оковы парализующего ужаса. Патрульный рухнул на землю и закрыл голову руками.

Но потом вдруг произошло нечто совсем уж невообразимое. Напарник, паливший в окровавленного психопата, завопил. Митяй заставил себя распахнуть зажмуренные веки и едва не поперхнулся, когда увидел, что его сослуживец болтается в воздухе на высоте трёх метров.

— Да что же тут… сука-а-а-а!

Инспектор не успел договорить, поскольку неведомая сила вздёрнула и его. Сердце споткнулось, подпрыгнуло куда-то к горлу, а затем ухнуло в брюшину. Всё тело непроизвольно окаменело. Да так, что даже дышать стало невозможно…

Сотрудники дорожно-постовой службы, будто заворожённые смотрели, как перемазанный засохшей кровью незнакомец неспешно выбирается из «Меридиана». Он ступает величественно и плавно. И почему-то именно эта неестественная пластика пугала особенно сильно. Даже сильнее, чем сам факт того, что они парят над землёй…

— Прежде, чем мы начнём, не могли бы вы указать, в какой стороне находится человеческое поселение? — с достоинством произнёс нарушитель. — Я чую где-то за горизонтом биение многих тысяч сердец, но затрудняюсь с направлением. Вы ведь местная стража? Вы точно укажете, где меня ждёт щедрая жатва…

* * *

— Веришь, Максим, сны мне снятся причудливые. Поперву не всегда понятные, но зато потом, складываются они в очевидную картину, — говорил отец Георгий, перекатывая в могучих ладонях посеребрённый кубок. — Верую я, что это Всевышний со мной общается. Вот и с тобой так же вышло. Видеть — видел, а постичь сумел токмо опосля твоего рассказа. Вмиг уразумел, что ты про себя речь ведёшь. И ведь прав оказался…

— А бог не сказал тебе, батюшка, за что обошёлся со мной так сурово? — не удержался я от ироничной реплики.

— Ты это, сын мой, брось на Господа обиду держать, — погрозил мне пальцем собеседник. — Неверно ты его волю читаешь. Ох, неверно! Не должен ты в том кары видеть…

— А что мне ещё думать, отец Георгий? — посуровел мой тон. — Ты ведь тоже из бывших комитетских. Должен и сам понимать.

— Чужая душа — потёмки, Максим. Признайся, что тебя гложет. В чём твоя боль?

— А сам не догадываешься, батюшка? — хмуро воззрился я на него.

— Потёмки, сын мой. По-тём-ки, — повторил священник. — Я-то, может, и догадываюсь, да не о том. Вот как со снами моими. Посему настаиваю, чтобы ты сам сказал.

Я пренебрежительно усмехнулся, не считая нужным отвечать, и сделал глоток вина. Но стоило только креплённому напитку покатиться по горлу, как откровения полезли из меня вопреки желанию.

— Знаешь, что такое служба ликвидатора, отец Георгий? — с какой-то иррациональной злостью процедил я.

Батюшка поднял вверх подбородок, предлагая мне закончить мысль.

— Это бесконечная череда смертей, — глухо произнёс я. — Вокруг тебя постоянно кто-то умирает — носители, случайные жертвы или твои побратимы. И ты живёшь с осознанием, что где-то в этой мясорубке притаилась и твоя собственная погибель. Я так всегда думал. Как ни странно, но именно эта мысль помогала мне держаться. Верил я, что кошмар рано или поздно закончится. А теперь меня лишили даже такой милости…

Я фыркнул, насмехаясь над собственными словами, но собеседник веселья не поддержал. Он вздохнул и посмотрел на меня с такой бесконечной и всепонимающей тоской, словно перед ним был неизлечимо больной человек, который храбрился и шутил над своим недугом.

— Я будто бы попал в заключение без права на амнистию, где тюрьмой стала чужая плоть. Смерть меня отвергает, а жизнь грозит обернуться чем-то настолько ужасным, что даже слов не могу придумать для этого…

Я с силой прижал ладони к лицу и до хруста стиснул зубы. Хотелось орать и материться, но перед отцом Георгием как-то совестно таким заниматься. Ещё и в храме…

— Значит, видишь ты в участи своей наказание, Максим? — тихо спросил священник.

— Да уж не награду точно…

— Напрасно. Господь не посылает нам испытаний сверх того, что мы вынести способны… — батюшка взялся за бутылку вина и наполнил наши кубки. — И с первым братоубийцей ты тоже зря себя равняешь. Ибо не отнимал у него Всевышний наш посмертие…

— Как