Путь Строителя 16 - Алексей Ковтунов

Траншеи вон ждут своего часа, закрывать их пора плитами, и думать тут нечего, зима быстро покажет разницу между открытым лотком и закрытым. Вот только производство бетона никак не догоняет наши потребности, нужен он теперь везде, от купола над ямой до фундаментов.

А если староста после всех этих новостей скажет строить стены, станет совсем печально, придется наращивать выпуск в разы, самое меньшее, и успеть надо до холодов, по морозу с раствором уже не поработаешь. Прогревы и присадки мы, положим, прикидывали, только то был разговор про один купол, а тут заливки на месяцы, никакими шатрами не отделаешься.

Ведь если Основа перестанет помогать кладке, восстановители отключатся первыми, и тогда частокола попросту не хватит, прогрызут же, сволочи. Кирпич еще куда ни шло, но его на такую длину надо горы. А вот бетон решение идеальное, ему до чужого голода дела нет. Пусть долбятся хоть лбами, стены наши останутся гладкими и неприступными.

В этих задумчивых мыслях я и прошел деревню почти насквозь, а у лазарета меня встретила невиданная картина, очереди нет, совсем, ни одного страдальца на крыльце. Всех, выходит, вылечили, и после недавней пыльцовой бани я этому не удивлен.

Заглянул внутрь, а там негусто, чистота держится прежняя, по стенам рядами сохнут веники, снизу греет гипокауст, и тянет остаться полежать хотя бы в профилактических целях. На дальних койках двое, судя по кашлю и красным носам, простуда, а у одного, может, и воспаление легких прихватило, лежат смирно, дышат паром над кружками.

Между ними ходят две тетушки в чистых фартуках и платках, и ухаживают они, прямо скажем, не за всеми поровну. Главная их забота сидит под бревном, перемотанная с ног до головы, но живая и даже посвежевшая, только лицо недовольное. И прямо сейчас здоровяк ведет безнадежную войну за еду.

— Ну мяса дайте, хоть кусочек, — причитал Котел, отодвигаясь от угощения. — Я же с вашей травы раньше помру, чем от ран.

— Эдвин сказал отвар, значит отвар, — не сдавались тетушки и совали черпачок под самый нос.

— Да я этим отваром уже наскрозь пропах, меня в лесу теперь любой зверь за куст держать будет! Ну или хоть бульону тогда плесните, — сбавил он напор. — Бульон же не мясо, он почти что отвар.

— Вот отвар и пей, — отрезала первая тетушка и вложила черпачок ему прямо в руку.

Вторая тем временем зашла с тыла, взбила подушку и подоткнула одеяло, и по лицу егеря стало видно, что забота добивает его вернее любых ран. Вот и пойми этих здоровяков, пустых мужик пережил, а тут сдается без боя. Хотя оно и понятно, против тетушек приемов не существует, их просто никто еще не придумал.

Простуженные следят за сражением молча, но оба явно болеют за егеря всей душой, их наверняка потчуют из того же котелка. Время, впрочем, поджимало, у меня за пазухой стратегический ресурс доживает последние сутки.

— Прошу прощения, — окликнул я наконец от двери.

— О! Фиолетовый! — просиял Котел и тут же воспользовался заминкой, отвел тетушкину руку подальше от лица. — А я тебя рассмотреть-то толком не успел, всё бревно ваше загораживало.

— А ты, кстати, знаешь, почему я фиолетовым стал? — подмигнул я ему.

— Вот всё хотел спросить, — оживился егерь. — Перепачкался в чем?

— Какой там, — делано вздохнул я. — Отвар этот. Штука полезная, слов нет, только кожа от него потом цвет меняет, — и развел руками, мол, сам видишь, наука бессильна. — Ну да ладно, ты главное лечись. А я вообще-то Эдвина ищу, он не тут прячется?

Тетушки разом замахали руками, и дело прояснилось, рыкнул старик на всех, что надоели, и ушел, а куда, не докладывался, он вообще не докладывается.

— Не, ты погоди! — заверещал за спиной Котел, и на этот раз всерьез. — В смысле от отвара? Какой цвет? Да куда ж ты, стой!

— Да ты не переживай, — помахал я ему уже от порога. — Главное — здоровье.

Дверь я за собой прикрыл аккуратно, больным положен покой, а причитания за ней стали только громче, и тетушкиных голосов в них было уже не разобрать.

Так, ну раз Эдвин не в лазарете, значит дома. Логично? Логично. Туда и направился.

По дороге в который раз подумалось, до чего странно вышло тогда со штурмом. Разнесли ведь добрую четверть деревни, а то и треть, дома в щепки, заборы в труху, а халупу друида никто и пальцем не тронул. Видимо, воняет там до того крепко, что пусть Жилы и держали зверье в узде, загнать его сюда не смогли бы никакие приказы.

Зверь, он не дурак, лучше уж на баллисту пойдет. Вблизи это только подтвердилось, духан вокруг стоит такой, что глаза начинают слезиться еще от поворота. Интересно, он уже достал пиявку из-под матраса, или не заметил? Судя по запаху, так и сохнет она там, а благоухать не перестала.

Дома, однако, оказалось пусто, на стук не отозвались, и обход домишки кругом ничего не дал, даже ворчания из-за стены я не дождался.

— Да чавой-та ты орешь, полоумный? — грянуло с другой стороны улицы, и из-за плетня показалась маленькая, но голосистая бабка. — Нетуть его! Он в лазарете теперь живет, дурак старый, совсем умом тронулся, к болящим перебрался, а дом бросил, стоит вон, воняет без хозяина.

Про то, что с хозяином тут дышится не легче, я благоразумно промолчал.

— Точно не заходил? — переспросил я для порядка. — Просто в лазарете его нет.

— Говорю нет, значит нет! — бабка уперла руки в бока, набирая высоту. — Чаво пристал, шальной? Иди отседова! Ишь какой!

Спорить с ней себе дороже, так что ретировался я от греха подальше, такая и без Эдвина навоз найдет.

Дальше пошла уже не прогулка, а полноценные поиски, и для начала я перебрал варианты. Может, к пчелам в башню залез и сидит там, общается? В его духе, но едва ли, чистоплотные медоноски такого гостя дальше карниза не пропустят. Хотя в их интересах с Эдвином дружить, старик, если захочет, обеспечит их цветами круглый год, тут любая принцесса подвинется.

Где еще? У старосты? Так туда он ходит только браниться, а на сегодня, если верить тетушкам, уже отбранился. Сидит небось на своей делянке, беседует с каким-нибудь одуванчиком, или вовсе ушел в лес.

Шагал я, крутил головой и в какой-то момент зацепился за странность. По пути мне то и дело попадаются грустные жители. У плетня тетка комкает передник и смотрит в никуда, чуть дальше мужик глядит в землю, не