Герой Кандагара - Михаил Троян

Он показал базовые стойки и передвижение. Оказалось, это не просто переставить ногу. Всё было пропитано странной, непривычной логикой. Нужно было подтянуть динамичную ногу к опорной, словно шаркая стопой по земле − не отрывая, а чувствуя каждую песчинку. Потом так же, не нарушая контакта с почвой, перевести её вперёд или назад. Земля становилась продолжением тела.

− Основная стойка киба-дачи, − объяснил он, расставляя ноги шире плеч и опускаясь вниз. Он просел плавно и глубоко, будто садился на невидимый высокий табурет. Мышцы на его бёдрах напряглись, как тросы. − В ней укрепляешь ноги и отрабатываешь прямой удар, цки. Рука вылетает как пуля.

Дальше мы встали напротив друг друга, почти вплотную.

− А теперь работаем на реакцию и моторику. Руками имитируем удары. Медленно, плавно. Не спешить. Цель − блокировать движение противника и постараться достать его пальцами. Куда угодно: в горло, в глаз, в солнечное сплетение. Ухо… Не важно.

Первые минуты он меня крутил, как ребёнка. Его руки двигались непривычно, нелинейно. То шли прямо, то по дуге, то вдруг меняли траекторию. Я мельтешил, пытаясь успеть, и пропускал тычки его прямыми пальцами в грудь, в шею. Каждое такое касание было немым укором: здесь ты уже схлопотал.

Но понемногу я втянулся. Перестал дёргаться и начал видеть. Уловил, что перед настоящим ударом плечо противника подаётся на сантиметр вперёд. Понял, как его локоть, отведённый назад, открывает ребро. Я стал не просто отмахиваться, а перекрывать его руки своими, уводить их в сторону и, прорываясь сквозь оборону, касаться его груди костяшками пальцев. Бугор не давил, это была игра, но игра серьёзная, с холодным расчётом. Мозг, который подкипал от перегрузки, вдруг прояснился. Мысли стали острыми и быстрыми.

Когда он резко остановился, я отшатнулся, будто вышел из транса. Дыхание ровное, но внутри всё дрожало от напряжения.

− Я всё на сегодня! Уже сил нет!

Пошёл и повалился на толстое кривое бревно, которое Бугор, видимо, специально приволок сюда для отдыха. Облокотился спиной о шершавый ствол молодой акации. Тело разгорячённое, мышцы приятно горели. Только правая голень ныла. Там, где во время спарринга встретилась с его локтем, глухо и зло.

− Я ещё на груше поработаю, − сказал Бугор.

Он снова стал колотить по той заводской груше, что висела на жгутах. Удары были не монотонными, а живыми. Он будто разговаривал с ней, задавал вопросы и тут же получал ответы в виде рикошета. Когда наигрался, стал снимать.

− Слушай… а ты можешь мне эту грушу оставлять? − спросил я, глядя на этот кусок кожи, который уже казался почти одушевлённым.

− Да не вопрос! − он легко отцепил карабин. − Только не похерь её.

− Буду беречь, как себя!

Мы пошли домой, по грунтовой пыльной дороге. Я прихрамывал.

− Голень болит, − пожаловался я. − После того удара.

− Это потому что не набита, − пояснил Бугор. − Ударные части надо набивать. У нас тренер, между прочим, голенью ломает деревянный брусок. С кулак размером.

− Нормально! – я представил, как я бью голенью по бруску. Передёрнул плечами от того, как это будет больно.

− А в Шаолине, − продолжил он, − вообще техника железного черепа есть. Сначала боец бьёт головой по мешку с песком. Потом двое становятся напротив друг друга, и потихоньку стукаются лбами. Макушка к макушке. Череп набивается. Шаолинец потом в прыжке может бодануть противника. Монаху хоть бы хны, а у противника пролом черепушки или просто вырубка. Кстати, в Китае очень развито кунгфу. И монахи там такие вещи творят!

− Да я немного в курсе… − не мог ему сказать, что видел много видосов на эту тему. – Самое жёсткое на ринге – это муай-тай.

Я о таком и не слышал вообще, − удивился Бугор. – Самое эффективное, вроде как я слышал – это хапкидо. Корейцы умудрились сваять гибрид айкидо, тхэквондо, да ещё и с работой по оружию.

− Айкидо − это ни о чём, − показал осведомлённость я, вспоминая плавные движения из редких телепередач.

Бугор усмехнулся своей уникальной, немного зловещей ухмылкой.

− Это пока айкидоист не поймал тебя за руку. Потом ты летишь в него, как в пропасть, и сам себя ломаешь. Ну… а если не поймает… значит, ему не повезло! – он усмехнулся.

Мы добрались до его пятиэтажки. Он скинул с плеча спортивную сумку, протянул мне. В ней лежала та самая заветная груша.

− Ты на дискотеку идёшь сегодня? − спросил он.

Я замялся.

− Да не хочу я там фарой светить. Надо морду лица в порядок привести.

− Как знаешь… Там такая девчуля у наших подруг крутится… Свободная!

− Если не застолбят, − сказал я, закинув ремень сумки на плечо, − на следующих выходных зацеплю. Будет моя.

Мы поручкались. Крепко, по-мужски. Его ладонь была шершавой и твёрдой. Я двинулся домой, а за спиной услышал, как хлопнула дверь подъезда.

С этого дня события пошли однообразно. Как будто кто-то завёл механизм, и теперь он тикал, отсчитывая одинаковые промежутки: тренировка, отдых и сон. Но эта однообразность была особой. Она не давила, а собирала. Каждый день добавлял в тело немного больше стали, а в голову чуть больше спокойствия и уверенности.

Я вживался в новое тело с пугающей лёгкостью. Прошлая жизнь отдалялась быстро и безболезненно, будто со мной этого и вправду не было. Вспоминалось только если специально концентрировался, но это было похоже, будто вспоминаешь сон. Зато в этой жизни я наконец чётко понимал, что мне нужно.

Главное − второй шанс. Жизнь не просто для того, чтобы есть в голову, и её же и развлекать. Это стратегия. Как пенальти. У тебя один удар: попал, значит выиграл, промазал − проиграл всё. Чтобы попасть, нужно тренироваться точно и сильно ударить, а не плыть по течению реки жизни ленивым бревном. Добивается тот, кто борется. Бросается как в бой. А мечтатели остаются на обочине дороги жизни.

И у каждого в воротах разное количество вратарей. Кому-то легче забить этот гол, а кому-то очень тяжело.

Каждое утро я хватал спортивную сумку и бежал в посадку тренироваться. Тренируясь, обдумывал, что более эффективно, прокручивал в голове тренировку с Бугром. И нарабатывал удары, стойки.

Потом законный отдых. Книги, музыка. Гулять