Герой Кандагара - Михаил Троян

наш «приписной» автобус иногда просто не приходил. И тогда нам приходилось топать пешком семь километров до трассы. Оттуда мы и добирались до дома. Самое идиотское, в училище нас отвозили чётко, как часы, а вот назад… Два-три раза в месяц мы шли этой проклятой дорогой, промозглой весной или в осенней грязи.

В тот день, зная, что они могут приехать в любой момент, я нервничал. До кресла шнур от наушников до Маяка не дотягивался, поэтому я слушал музыку стоя, пока перематывалась последняя кассета. И вот стою, слушаю Машину времени, песню Костер, чтобы записать их в потрёпанную тетрадь, выучить и попробовать сыграть на гитаре.

И тут открывается дверь. Входит отчим. Лицо у него страдальческое. Он хромает, тяжело опираясь на палку, и громко дышит. А следом мать. Лицо сжатое от злости, губы тонкая ниточка. Такого выражения я у неё не видел никогда.

Я сдернул наушники и застыл с тетрадью в руке.

Отчим, кряхтя, заковылял в зал, а мать обогнала его одним резким движением. В её руке мелькнула эта самая черёмуховая палка. Она выхватила её у отчима на ходу, даже не глядя, и с короткого замаха врезала мне по бедру. Раздался сухой, жесткий треск.

Палка пополам.

Боль была неожиданной и дикой, пронзительной. Я ахнул, схватившись за ногу.

− За что? − взревел я, больше от непонимания, чем от боли.

− Ты ещё спрашиваешь, за что?! − её голос сорвался на визг. Она трясла в руках огрызком палки, как ножом. − Почти всё собрание о тебе только и говорили! Криминал! Говорят, если бы не скорый выпуск, выгнали бы тебя нахрен! Позорище! А потом мы ещё и пешком семь километров шли, он на костыле!

Я просто психанул. Вырвал из магнитофона кассету, швырнул тетрадь на диван и, хромая, вышел на балкон курить, трясясь от бессильной ярости.

Конечно, если бы они назад приехали на автобусе, палка осталась бы целой. Но услышанное на собрании, гнев униженной матери, семь километров пешком по бездорожью с калекой на костыле... Ей было с чего закипеть. И палка стала разрядкой.

Стоя в дыму на холодном балконе, я начал судорожно вспоминать, что же им там такого могли наговорить. По мелочи да, было много. Но значимых, чтоб так раздуть, вроде три случая. Но зато какие...

Первый. Шёл у нас урок черчения. В кабинете пахло краской, резинками и пылью. Заходит Сергей Василич − наш мастер, он же куратор. Вид нерабочий. Лицо раскрасневшееся, рубашка на выпуск, взгляд мутный, но злой. Сразу понятно: на взводе и сейчас будет вещать.

Сидел я тогда на задней парте. На третьем курсе туда перебрался. Спокойнее, видно всех.

− Так! Мальчики! − он сделал паузу, обводя нас покровительственным, но карающим взглядом пьяного гуру.

− Кто курил на крыльце училища? А? Признавайтесь! Бычки валяются, целая куча!

Все молчат, наблюдая за мастером.

− Короче! − продолжил он, сверля пространство внимательным взглядом. − Кого поймаем… будете копать яму…

Он снова сделал паузу, для значительности. Мы этот прикол знали − бычок хоронить. Армейская классика.

− Так вот! − он растягивал слова, собирая хмельные мысли в кучу. − Будете копать яму! − Он пронзил взглядом класс, пытаясь встретиться с каждым.

− Два! На! Два! Метра! − многообещающе поднял вверх указательный палец и тряс им.

И тут я, с задней парты, негромко, но чётко, зловещим шёпотом выдал:

− И тебя туда закопаем!

Тишина взорвалась. Группа рухнула со смеха. Кто-то хлопал по парте, Санёк сполз на пол, давясь и захлёбываясь.

− Кто это сказал? − Сергеич встрепенулся, как ужаленный, и уставился прямо на меня. Глаза стали узкими и острыми. − Новиков!

Я медленно поднялся, сделав невинное лицо.

− А чё? Я ничего не говорил.

− А кто тогда? − его лицо от злости стало свекольным.

Пацаны с задних парт почти хором заговорили: Да не он это! Чего к человеку пристали!

− А кто, если не он? − зарычал мастер.

В ответ гробовая тишина, только сдавленные хихиканья.

Концерт был сорван, артист сбился со сценария. Сергеич, без триумфа и не договорив яркой речи, развернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился, пристально на меня посмотрел.

Всё. Я был назначен главным врагом. Подозреваемым номер один.

Второй случай тоже произошёл от любви некоторых к умничанью.

Каждое утро нас строили на линейку во дворе училища. Рулил всем этим наш капитан НВП − сухопарый, вечно недовольный небольшоой мужик. Ходил, естественно, всегда в форме, в этой уставной защитке цвета пожухлой травы.

А что такое сто пятьдесят пацанов, загнанных в кучу в семь утра? Гул, толкотня, пересмеивания. Попробуй их угомони.

Вот бегает он вдоль строя и читает свою утреннюю мантру:

− Мальчики! Вы имейте совесть! Вас тут целая рота! А в роте на каждый взвод по пять командиров! Итого пятнадцать! А я на вас всех один капитан!

Я, стоя в последней шеренге, глядя в его напряжённое, важное лицо, не сдержался. Фраза вырвалась сама, негромко, но слышимо:

− Один капитан, и тот болван…

Ржач прокатился волной. И в тот же миг кто-то с силой вцепился мне в воротник кителя и рванул из строя назад. Я, на развороте, инстинктивно сбил эту руку резким движением, и тут же обомлел. Передо мной, запыхавшись и побагровев, стоял замдиректора, Пётр Василич. Полноватый, крепкий мужичок, почти на голову ниже меня. Его круглое лицо было искажено яростью.

− Пошли со мной! − рявкнул он как можно грознее.

Привёл в свой кабинет. Ну, естественно, начал песочить − какой я невоспитанный, разлагаю дисциплину, позор училищу…

И тут, без стука, в кабинет решительно входит капитан. Линейка уже кончилась.

− Пётр Василич! Отдайте его мне! − заявил он с порога. − Он мой!

Он мой... Прозвучало так, будто собирался не наказывать, а съесть. Я внутренне напрягся. Бить будет? Куда ему. Я бы не позволил. Он сухопарый, килограммов шестьдесят пять, не больше.

Пётр Василич, вздохнув, махнул рукой в знак капитуляции.

− Забирай!

Капитан привёл меня в класс НВП, увешанный стендами про гражданскую оборону. Я стоял настороже, жду, что сейчас будет. А он