Герой Кандагара - Михаил Троян

мне казалось детством, хотя молодая кровь требовала действия, движения. Через день вечером турники с участием Андрюхи. И только после них, уже в сумерках, я находил глухой уголок и начинал отрабатывать удары руками. Резко, монотонно, до жжения в плечах. Чтобы разогнать кровь, которая теперь должна была строить не жир, а мышцы.

А курить хотелось адски. Помогали две вещи: таблетки с анабазином (это алкалоид, действующий на те же рецепторы, что и никотин, но без последующей зависимости) и мой личный закон. Я сказал себе так: захотел курить − отожмись двадцать раз. Ещё хочешь, снова двадцать. И так пока не перехочется. Тело быстро учится связывать тягу не с сигаретой, а с болью в трицепсах. Можно ещё подгружаться успокоительными. Но я их не пил, решил обойтись чистым давлением воли. Пора было приучать себя к железной самодисциплине. Не завтра. Сейчас.

Есть ещё одна проблема.

Бросивший часто начинает поправляться. Не из-за того, что от никотина он худел, а потому что мозг, а в целом организм пытается забить нехватку никотина какой-то другой насыщенностью.

Уже прошло и первое мая, но про взрыв на ЧАЭС по телеку пока ни гугу. Я тоже хожу молчу. Мне оно не надо, я уже познакомился с надзором, пока мне хватит. Если мне не изменяет память, о взрыве объявили на всю страну только четвёртого или третьего мая. Потом возмущался народ, что в Киеве провели парад. Да власти бы и не объявляли долго, хотя непонятно, зачем это было скрывать. Просто в Швеции подняли шум, что к ним заползло мощное радиоактивное облако. Вот нашим властям и пришлось признать эту катастрофу.

Парад на Первое мая − особая, отдельная тема. Явка принудительно-обязательная. За этим зорко следили мастера производственного обучения, вышагивая вдоль строя со списками в руках и вычёркивая прогульщиков с ледяным взглядом.

В прошлом году мы, как и все, прошли колонной. Выстроились на пыльной площади под весенним ветром, отбарабанили под дубовый марш духового оркестра, покричали ура-а-а! в невыразительное серое небо. И всё. Казалось бы, иди и радуйся светлому празднику.

Но когда колонна рассыпалась у ДК, кто-то из наших… кажется, Санёк хрипло предложил: А чего зря шататься? Давайте в ресторан “Волна” прикупим водички. Отметим по-человечески!

Нас набралось человек десять. Скинулись кто сколько мог, медяками и мятыми рублями. Отправили самого шустрого гонца, а сами ждали в стороне от парадного входа в ресторан.

Гонец вернулся, зажав в куртке бутылку. Не Столичной, не портвейна, кубинский ром Havana Club. Для нас, выросших на Агдаме и Столичной, это было как артефакт из другого измерения.

− Нету больше ничего! – заявил гонец, ставя бутылку на бетонный блок. – Только ром этот, за тридцать рублей!

Начали причащаться прямо из горла, пуская бутылку по кругу. Оказалось, это горькая, едкая гадость, с таким послевкусием полыни, что сводило скулы. Первый, кто глотнул, скривился и поперхнулся. Второй выплюнул на асфальт смачным матерным словом. К третьему очередь уже не горела… пили из упрямства, чтобы зря деньги не пропали.

Через десять минут бутылка, почти полная, стояла на парапете. Мы поплевались, и молча разошлись в разные стороны, глотая слюну и вытирая рты рукавами. Праздник отметили, называется. Хотя, глядя сейчас на тот жёлтый отблеск в стекле, я почти уверен − это был не ром. Это было что-то вроде абсента, дешёвая и злая дрянь, которую нам впарили как экзотику. И мы, дураки, купились.

Свободного времени было вагон и маленькая тележка. Я решил пустить его на улучшение гардероба. Джинсы купить − мечта, но денег надо копить. А пока как-нибудь сделаю их сам. Из тех самых джинсов Молотова − грубых, серо-синих штанов из брезентовой саржи, которые в Союзе выдавали рабочим и списывали в военкоматах. Минус у них один. Они были жёсткие, как брезент палатки, и сидели мешком. Плюс прочные до неприличия и, главное, после обработки их было не отличить от заморских.

Технологию знал: берёшь новую пару, кидаешь в чан с кипящей водой, где уже плавает полпачки соли и пригоршня стирального порошка Лотос. Варишь часа два, пока ткань не станет мягкой и не сойдёт заводской сизый налёт. Потом главный фокус: пока они мокрые, натираешь сильно намокшим куском хозяйственного мыла в самых «носибельных» местах − на коленях, по швам, на заднице. Мыло выедало пигмент, оставляя потёртости, точь-в-вот как на настоящих джинсах после года носки. Оставалось только высушить и слегка пройтись наждачкой для полного эффекта.

Глава 21

Но джинсы джинсами, а сверху хотелось цвета. Настоящего, дерзкого, не как у всех. И тут на помощь приходили простые белые футболки, купленные в магазине Спорттовары, и технология варёнок.

Вечер на кухне превратился в алхимическую лабораторию. На плите булькал уже остывший чан с джинсами, а я разворачивал на столе две новенькие, пахнущие крахмалом футболки. Одну я решил покрасить красными чернилами, а для второй прикупил краску-порошок цвета морская волна.

Технология была хитрой, почти магической. Нужно было взять мокрую футболку и крепко-накрепко завязать её в нескольких местах толстой ниткой или резинкой, создавая жмачки − узлы, куда краска не проникнет. Или проникнет, но слабо.

Я скручивал ткань жгутами, завязывал её в узлы, будто пытаясь остановить какое-то внутреннее напряжение. Одна футболка стала похожа на пёстрый, неведомый клубок, другая на стянутый верёвками свёрток.

Дальше ритуал окрашивания. В старый эмалированный таз я вылил баночку красных чернил, разбавил её кипятком, и в воздухе повис резкий химический запах. Первый свёрток, скорчившись, погрузился в алую купель. Я придавил его ложкой, наблюдая, как белая ткань вокруг узлов жадно впитывает цвет, превращаясь в сочный, почти кровавый рубин. Самые туго затянутые сердцевины оставались нетронутыми, белыми островками в красном море.

Теперь её нужно в этом кипятить. Далее то же произошло и со второй футболкой, только тут краска была другая.

Самый ответственный момент − сушка. Их нельзя было распутывать, иначе краска растечётся, и чёткий рисунок жмачек пропадёт. Я развесил их на верёвке над ванной, как два диковинных плода или трофея какого-то племени. Капли окрашенной воды стекали в эмалированную раковину, оставляя причудливые красные и бирюзовые подтёки. Они висели там всю ночь, медленно высыхая, и их загадочные, стянутые формы отбрасывали странные тени на кафельную стену.

Утром, когда ткань высохла, наступил момент истины. Я аккуратно, с замиранием сердца, начал развязывать узлы. Резинки со щелчком отскакивали, нитки развязывались. И под ними… раскрывалась магия. Из красного клубка родилась футболка со светлыми спиралями и концентрическими кругами,