Герой Кандагара - Михаил Троян

− На! Вымоешь пол. И доложишь.

Что оставалось? Пришлось мыть, скрипя зубами. Потом нашёл его в столовой, где он пил чай с бутербродом.

− Товарищ капитан! Помыл.

− А… - он даже не взглянул. − Ну, хорошо. Иди.

На этом тогда всё и закончилось.

А вот третий случай стал тем самым крещендо, кульминацией, апофеозом всей предыдущей мозаики нарушений.

У нас была обеденная перемена. Длинная, с расчётом успеть поесть и обязательно покурить после. В столовую все не вмещались за раз, поэтому было два захода. И из-за этого каждый день ровно в 12:30 в училище начинался маленький, отлаженный хаос.

Звонок был не просто сигналом − он был стартовым пистолетом. Все группы со второго и первого этажа, срывались с мест и неслись по лестницам, как стадо разогнавшихся бизонов. Смысл был прост: втиснуться в первую смену на трапезу. Тогда останется время спокойно перекурить за углом, а не стоять в давке в коридоре.

Глава 22

На входе в столовую уже дежурил мастер, обычно из старших курсов. Он был диспетчером этого безумия: − По шесть человек! На второй стол! Быстро! Следующие на третий!

Он запускал в зал пачками, стараясь не дать толпе вскипеть. У дверей все курсы были на время равны. Младших формально не оттирали. Кроме самых борзых третьекурсников, конечно.

Но архитектура была на стороне хаоса. Двери в столовую были выше уровня коридора на три ступеньки, образуя своеобразную ловушку. Вот на этих ступеньках и возникала пробка, давка локтей, спины, чьи-то крики: Да двигайся уже!

Младших не гнобили просто так. В этом был свой, меркантильный смысл. На каждом столе, рядом с тарелками, стояла стеклянная ваза с вкусняшками: яблоки, карамельки, реже печенье. Но всегда что-то одно. И пока первокурсники робко рассаживались, старшие, врываясь за стол, первым делом чистили эту вазу под ноль. Первый и второй курс оставались ни с чем. Это был негласный налог. Так было заведено до нас. Мы тоже два курса оставались ни с чем. Если повезло, и за стол не попадало третьего курса, тогда им перепадало. Но тут тоже зависело от совести. Нормальные пацаны оставляли младшим.

И вот звучит звонок. Мы на втором этаже. Вся группа срывается с парт и статует. В дверях иногда заминка.

Лестница стучит под десятками ног. Остановить этот поток было невозможно ни учителям, ни мастерам.

Я влетел на первый этаж, разогнался по длинному, выложенным кафелем коридору. И тут вижу наглость! Прямо посредине, не спеша, почти вразвалочку, идёт какой-то пухленький салабон в непривычно светлом пиджачке. Он шёл, как по бульвару, в то время как по коридору неслась лавина третьего курса.

Такое равнодушие к священному ритуалу обеденной гонки стерпеть было нельзя. Это был вызов. Я, не сбавляя темпа, подпрыгнул на ходу и на лету толканул его бедром в плечо. Салабон, не издав ни звука, полете в сторону и влип в стену. Я даже не оглянулся, вклинился в толпу у ступенек и уже почти протиснулся в зал.

И тут знакомое, железное сжатие на шее. Меня с силой рванули назад, из самой гущи.

Опять он. Замдиректора. Я вывернулся, уже злой.

− Что вы меня всё время за шкирку хватаете? Может ещё за шкурку ущипнёте?

Его лицо было не просто красным. Оно было багровым, налитым кровью и бешенством. Он и оказался тем салабоном, которого я только что отправил в стену.

− Да я тебя!.. − он захлёбывался от ярости, тыча пальцем себе в грудь. − За то, что ты меня! В стену!

Мир на мгновение рухнул.

Вот это конфуз! Пётр Василич… Он просто сменил свой привычный тёмный костюм на что-то менее официальное. И я, в пылу гонки, не разглядел. И впечатал его в стену.

В его кабинете гремел апокалипсис. Он орал так, что дребезжали стёкла в шкафу. Грозился выгнать с волчьим билетом, сгноить… Через десять минут, охрипший, он просто выгнал меня за дверь, пообещав разобраться окончательно.

В общем, пережил. Но сегодня, глядя на обломок палки в руках матери, я понял: вот она, та самая окончательная расплата. Он не полез драться сам. Он достал меня через мать. Через её унижение, её злость, её семикилометровый путь. И это было в тысячу раз больнее, чем любая взбучка в кабинете. Это был удар ниже пояса. И он попал точно в цель.

Вот и наша остановка − та самая, что в двух шагах от банка. С самого раннего утра её ближний край жил своей особой, бурлящей жизнью. Если на самой остановке степенно кучковались взрослые, ждущие автобус в сторону областного центра, то это место и всё пространство за скамейкой было безраздельно оккупировано нашей шумной братией − молодежью, поджидавшей свой маршрут. Обычно нас собиралось человек пятнадцать, и сегодня почти весь костяк был уже в сборе. Одевались кто во что горазд, по капризному требованию начала мая: кто в ветровке, кто в тонком свитере. Но был и железный, нерушимый закон: форменные штаны и туфли. Никаких кед, никаких кроссовок, и уж тем более никаких джинсов.

В школе, стоило кому-то появиться в чём-то иностранном, тут же поднимался гвалт: провинившегося песочили на весь класс, обвиняя чуть ли не в предательстве: Что, гоняетесь за обносками?

Из третьекурсников нас было семеро. Особо выделялись двое: Толик из моей группы и Бубик из трактористов. Оба крепкие, плотные, с явным перебором в весе. Оба занимались борьбой.

У Бубика был лучший кореш Саня Пушка, по фамилии Пушкарёв. Прославился Пушка на весь район одним памятным случаем: когда они дурачились, он проткнул Бубику ногу ножом. Все об этом знали, и Пушка этим страшно форсил, ходил этаким героем-забиякой: мол, я крутой, могу, если что, и подрезать. Но всё это была показуха, бравада. Бубик ведь никуда не заявил, друзья как-никак. Да и вышло всё не специально, по глупости. Сегодня Пушки не было, и Бубик стоял в кучке с пацанами с первого района, громко о чём-то споря.

Увидев меня, Толик молча поднял ладонь в спокойном приветствии, а остальные замолчали, оценивающе меня оглядывая. Подхожу ближе, бросаю в воздух короткое Здарово и начинаю обход − здороваться за руку.

− Ооо, − протянул Бубик, пристально вглядываясь в моё лицо. Его маленькие, заплывшие глазки блеснули любопытством. − А глаза-то у тебя... нормальные. Будто у быка, кровью налитые.

− Хочешь и себе такие? − парировал я, стараясь, чтобы в