Герой Кандагара - Михаил Троян

будто следы от взрывов или диковинные планеты. Из бирюзового свёртка появился узор из мраморных разводов и лучей, похожих на северное сияние в воде. Ткань была мягкой, цвета немыслимыми для серо-бежевой улицы.

Я примерил красную. Она сидела свободно, и белые узоры на груди и спине играли при движении. Потом бирюзовую. Она была прохладной на вид. Вместе с уже готовыми, искусственно состаренными джинсами Молотова, потертыми на коленях и заднице, это было нечто.

Я посмотрел на себя в узкое, потёртое зеркало трельяжа. Отражение ухмыльнулось мне. Всё… Теперь я модный в этом мире. Не так, как все эти ребята в одинаковых куртках и свитерах. Мой стиль был взрывным, самодельным, рождённым в кастрюлях и тазиках на кухне. И в этом была своя, особенная, бунтарская правда.

Теперь осталось ещё это всё хорошо выполоскать и высушить.

И одежда готова…

***

Когда моё драгоценное лицо наконец пришло в относительную норму, пришла пора вылезать из берлоги и идти на учёбу. Я заставил себя лечь пораньше, зная, что подниматься будет адски тяжело. Красные пятна в глазах никуда не делись, и под левым все ещё таилась жёлтая тень синяка, но чтобы это разглядеть, нужно было пристально вглядываться.

А вставать после таких физических нагрузок − это отдельный вид пытки. Сон уставшего молодого организма похож на кому: глубокую, беспросветную, без сновидений. Помнится, как-то раз мать, не выдержав, вылила на меня полчайника холодной воды. Подняла, конечно, моментально. Правда, сам чайник чуть не полетел с балкона.

И вот он, утренний ад. Дребезжащий, неумолимый звон будильника Слава. Я вдавил кнопку, проваливающуюся с глухим щелчком, и открыл глаза. Первый учебный день после передышки. Идти лень до тошноты. Каждая клетка тела вопит, чтобы её оставили в покое.

Но надо. Скрипя зубами, заставляю себя двигаться.

Из кухни доносится суета и запах магазинных пельменей. Продавали их, как ни странно, в плотных серых пачках, похожих на упаковку соли-экстры.

Лера ещё дрыхнет, укутавшись с головой. Она встанет позже, мне ведь нужно трястись на автобусе пятнадцать километров до училища.

Пора собираться в бурсу. Так между собой мы звали ПТУ. Позже такие заведения станут красиво именоваться колледжами, а пока здесь царила простая, грубоватая романтика этого слова. Где учишься? В бурсе. При царе так звали духовные семинарии, а потом термин перекочевал на наши училища, и прижился намертво.

Выйдя на балкон в одних трениках, проверяю погоду. Ночью прошёл дождик. Стою с полминуты, чувствую кожей влажную предрассветную прохладу.

Вспоминается, как прошлым летом всей толпой вырвались на озеро с палатками. Игорь тогда израсходовал три плёнки на свой Зенит. А потом они с подругой сделали юмористическую стенгазету из самых удачных кадров. Подписали каждую. Особенно запомнился Колька: на фото торчали из палатки только его ноги и зад в семейных трусах. Подпись гласила: Коля нюхает погоду!

Весело проводили время.

Холодновато. Возвращаюсь в квартиру и поверх простой серой футболки натягиваю лёгкий вязаный жакет. Его за полтинник связала на заказ мать моего друга Витька. Работа − огонь: мелкая, плотная вязка, цвета мокрого асфальта. Серый с синеватым отливом. Он идеально сочетается с форменными бурсацкими штанами.

Варёнки оставлю для дома. В училище такой фарт не оценят.

А штаны — полушерстяные, густо-синие, как чернила. В полный комплект формы ещё входят светлая рубашка и синий китель-куртка, но их никто не носит. Главный атрибут − значок на левом нагрудном кармане. У меня он из тусклого, похожего на алюминий металла. По краю рельефная шестерёнка, заполненная тёмно-синей эмалью. В центре стилизованный силуэт гусеничного трактора и автокрана. На самом верху чёткие, выпуклые буквы: ПТУ № 14.

В форме ходить не хотел никто. Первые месяц-два, запуганные, щеголяют первокурсники. А потом требования тают, как апрельский снег. Остаются только обязательные штаны. Форменные куртки так и лежат дома в шкафу. Конечно, он может понадобиться на какую-нибудь торжественную линейку, когда будет комиссия. Но пока у нас было тихо.

Позавтракал горячими, лоснящимися от масла пельменями. Запил всё это крепким чаем под размеренный голос матери:

− Смотри, веди себя в училище прилично! − наставляла она, помешивая ложечкой в стакане. − А то помнишь, что было после последнего собрания?

− Ага, − прожевав, я чувствовал, как внутри поднимается знакомая, едкая злость. − Такое забудешь!

Отодвинул эмалированную кружку, схватил с тумбочки в зале приготовленную учебную сумку. Там только тетради и остальные атрибуты. Учебники мы в бурсу не таскали, они пылились в классе на подоконниках. Зашнуровал начищенные гуталином туфли, и был таков.

Во дворе никого, только лужи блестят в утреннем свете. Двинулся на остановку, вдыхая воздух, пахнущий сырой землёй и тополиной зеленью.

Весна…

Курить не хотелось, даже после еды. Но я всё равно закинулся анабазиновой жвачкой. Надо страховать нервы – на остановке нанюхаюсь дыма, потянет. А тут нужно держать внутренний диалог на поводке: Оно мне не нужно. Вредно. Противно.

Главное при бросании избегать накуренных помещений. Если дома курят, бросить почти нереально: никотин висит в воздухе, как призрак, и постоянно дразнит рецепторы.

В голове всплыли материнские наставления и её лицо в тот день, когда она вернулась с собрания. В принципе, оценки у меня были так себе, но терпимо. Непонятно, почему наш мастер Сергей Васильевич так усиленно требовал именно её присутствия. Грозился, что иначе пожалует домой сам. Мать была в училище всего раз, на первом курсе. Ехать далеко, да и незачем. Я старался эту тему игнорировать. Но в тот раз надавили по-серьёзному, пригрозив недопуском к занятиям.

За что? За прогулы? Да они у нас были делом привычным, системой. Я по этому поводу никогда не парился. Но мать… её унизили. И вот эта, старая, как мир, школьная система пресса, только в масштабах ПТУ, до сих пор сидела в горле колючим комом.

Когда я сказал матери о собрании и её обязательном присутствии, я не связал это жгучее желание мастера видеть её там с каким-то конкретным проступком. В голове была каша из обычных прогулов и мелких нарушений.

Отчим не так давно сломал ногу и теперь ходил, опираясь на магазинную палочку для хромых, и был на вечном больничном. Не знаю, из каких побуждений он решил поехать с ней, то ли из солидарности, то ли из желания развеяться.

А дело было в том, что