Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом - Владлика Чистякова (Night train)

днем ранее злостно обидел. Было слишком отвратительным и гадким, грубым и мерзким мое поведение. Я сам не слышал, что говорил. И что делал, я тоже не видел, – главарь взглянул на Синицу, что так пристально за ним наблюдала. Ее глаза – хрустальные озёра, сквозь которые сочится ясный свет. Душа кудрявого когда-то их коснулась, а после тут же из реальности пропала. – Прости меня, пожалуйста, Синица, но передатчика, к несчастью, больше нет.

Птица поджала бледные губы, но свой взгляд от главаря не отвела. Блондин слегка кивнул, гордясь кудрявым: вот таким и должен быть вожак. Благородным, честным и упрямым.

– Ничего, Кудряш. Твоя взяла. Я и, правда, была слишком беспечной, – кисло улыбнулась. Добрый знак!

Лидер тут же посмотрел на блондина своим долгим, внимательным взглядом.

– Ой, не начинай, главарь, забыли. Я давно на тебя не сержусь! Мне слова прощенья не нужны!

Лидер выгнул брови:

– Это правда?

Длинный почесал пальцем затылок и выпалил серьёзное:

– Клянусь!

Смягчить последствия. Стараться быть «хорошим». ТОРГОВАТЬСЯ за лучший исход. Такой ход предпринял главарь, чтобы всех на Базе помирить. Он подкупал непосредственной искренностью, топил в душах сомненья и лед. И преподнес все в качестве игры. А как такое можно не любить?

Атмосфера в зале каплю разрядилась. Послышался глубокий громкий вздох: это Змей не выносил слащавых действий, но из уважения молчал. А может, мир в нём вдруг перевернулся? А вдруг почувствовал в словах зама подвох, но из ненависти к всем жителям Базы хладнокро́вненький его не обличал? Нет, все было совершенно не так. Он ведь был частью птичьего плана. Мальчик с темным прошлым и мыслями, но прекрасными устоями в душе. Он терпеть не мог, когда царила ложь. Не выносил и крупицы обмана, но на сей раз он сам стал обманщиком. Туше, Змеёныш. Туше!

– Я следующий, – выплюнул Змей. – Хочу тоже приобщиться к вашей труппе. Раз у нас сегодня день излияний самых ярких, негативных эмоций, я хочу сказать, что я устал быть заносчивым, черствым и грубым, но в этом мире иначе нельзя. Мне другого, увы, не остаётся! Я не такой плохой, каким меня считаете. Особенно, Шептунья и Молчун! Да, я любимчик папы, нету спору. Я столько раз в жизни ошибался! – глаза мальчишки бегали по залу, путаясь в складках пространства чуть-чуть. – Но если бы вы знали, как исправить их всех я искренне и честно пытался! – от захлестнувших его чувств парень вскочил, цепляясь пальцами за кромку стола. Он говорил так быстро, суетливо, что воздух в легких быстро закончился. – Мою жизнь не вымыть от грешков и не раскрасить краской добела! – голос парнишки задрожал, как тонкий провод. Будто источник его тела обесто́чился. – Я все гонорары от съемок потратил бо́танам на новые портфели, ведь старые я сбрасывал из окон, или вовсе в унитазе топил. Да, вы можете смеяться, глумиться. Я не заставляю вас поверить! И я осознаю, что нетерпимость, – Змей вскинулся. – Я правда заслужил..! Я ползал на коленях в извинениях пред девочкой, которую обидел. Она из-за меня сменила школу, – Змей прикусил губу. – Но я её нашел. Благодаря связям папаши, которого я больше всех на свете ненавидел. И лишь из-за того, что в своей мерзости он меня стократно обошёл! – лицо Змея потухло. Взгляд – стеклянный. Остановился аккурат на Молчуне, который от испуга дергал ножкой, постепенно двигаясь назад. – О… Ты, наверное, столько… друг мой, хочешь высказать мне..! За то, что я лупи́л и обзывал, и прятал твой последний шоколад… А хочешь… Хочешь извинюсь?! – ошалело воскликнул Змеёныш. – Могу умолять о прощении каждый день и каждую ночь! И как мантру его повторять. Я согласен, я вечный гаденыш! – рассмеялся парень. – Извини! Но ты тоже издеваться не прочь… Помнишь, Лиху уверял, икота – хворь, а она верила – наивное дитя! Сколько раз ты заставлял Лису страдать от того, что кончились припасы, а ты их прятал в своей маленькой каморке, как гнусная паршивая свинья?! Извини, что я сравнил тебя с свиньей! Я так неправ! – он не повел и глазом. – Да, я жесток. Но я не прячу гнусь под маску. Это не моя прерогатива, – Змей повернул свое лицо к Шептунье. – Ведь это очень любишь делать ты. Прости. Прости меня, любезная, за правду! Да, я самая последняя скотина. Но если вдруг ты приоткроешь свои глазки, выйдешь из мира вечной глухоты, ты заметишь, что помимо милых лиц, есть что-то гораздо красивее, – Змей обратился к Беде. – Талантливость и скромность, например. Любовь и дружба, – он улыбнулся птицам. – Но даже их может сделать фальшивыми личная выгода и жажда управлять, – парень осклабился будто бультерьер.

Корить его за злость, «клыки» и хамство то же, что на зеркало ругаться: те, кто счастлив – не причиняет боль и не станет за проступки осуждать. А те, кто ненависть внутри себя копил, в отраженье не будет смеяться. Те, кто сам сломал себе крылья, не научит другого летать.

– Следующий. Я достаточно высказал.

Кудряш похлопал в ладоши:

– Сильно, Змей. Я от тебя не ожидал. Шептунья, скажешь что-нибудь ему в ответ?

Все взгляды переключились на сплетницу, и мурашки побежали по коже. Лицо девчонки ярко пунцовело, будто жаркий утренний рассвет. Она сжимала от гнева кулаки, но все же правила игры соблюдала. Ногти её вонзались в ладони, оставляя кровавые следы. Лисица думала, она будет молчать, но, к несчастью, рыжуля прогадала. Трясясь от ярости, Шептунья прошептала:

– Что может ведать о любви такой как ты? – девушка сжала зубы. – Любят самых смелых. Самых красивых. Самых умных и смешных. Человек, увы, был создан так, что видит только то, что ярче светит. С ранних лет моя мать меня учила выделяться. Быть отличной от других. Иначе тебя, словно грязь на туфлях, никто вовек, к твоей печали, не заметит! – лицо сплетницы от гнева искривилось. – Не тебе меня, Змеёныш, учить. С самого детства с золотой ложкой в зубах ты, верно, вовсе и не знал о работе. А я пахала там, где о спокойствии, можно было на год позабыть. Я убирала дома и квартиры. Вечно в пыли, грязи и рвоте! Но я не жаловалась, ибо моя внешность помогала зарабатывать клиентов. Я убирала и дома богачей, что оставляли неплохие чаевые, если перед ними крутишь