Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом - Владлика Чистякова (Night train)

Та подняла опухшие вёки. Щеки вытерла.

– Ну же! Смелей! – посыпалась со всех сторон поддержка. Вожаквскинул подбородок волевой. Сплетница долго молчала. Её трясло мелкой дрожью, знобило. Слова Змея нашли отражение в её израненном матерью сердце.

– Она меня… – пошептала девчонка. – Она меня совсем не любила?

– Любовь точно выглядит иначе, – выдал Змей. – В ней можно согреться.

Девчонка выглядела очень подавленной, растекшейся, как бледный серый блин, что тихо трещал на сковородке, расплавляясь в кипящем желтом масле. Но не стоит за неё переживать – вновь соберется, точно пластилин. В этом сплетнице можно позавидовать. Это и прекрасно, и ужасно.

– А можно теперь я..? – прозвучал в тишине тонкий ропот. Травница встала со стула, скромно пуговку на кофте теребя. Все взгляды обратились к бледной девушке, зацепляясь за подня́тый кверху ворот, за локоны оттенка зефира и за бусы цвета огня. Осанка ровная. Как робкая берёза возвышалась девица над столом. – Ребята, я... Я не совсем здорова.

– Ты бледна, – подтвердила Воробей. – Ты совершенно не выходишь на солнышко. Прогуляться вокруг Станции пешком.

– Увы, птица, я совсем другая. Я из ненорма́льных людей...

– В каком смысле? – нахо́хлилась птаха. – Почему ты на себя клеве́щешь яро?

Травница заискала опору в развалившемся на стуле Кудряше. Он потупил тяжёлый, синий взгляд, опустив подбородок упрямо.

– Она права, – высказался парень, и стало так погано на душе.

– Да объясни же, ну! – потребовала птица. – Почему ты сквернословие оправдал! Она нормальная.

– И да, и нет, Воробка. Но я вот тыкать пальцем не приучен, – главарь отвел взгляд в сторону.

– И все же...

– Частичный альбинизм, я угадал? – спросил вожак, на Травницу взглянув, и кивок был им тут же получен.

– Диагноз точный я не назову, уж больно вычурно-диковинное слово, – девица кротко улыбнулась краем губ. – Длинные юбки, блузки. Рукава... Я не могу ходить в чём-то открытом.

Змей понимающе хмыкнул:

– Хреново!

– Это особенность диктует мне условия. Я с рождения полумертва. Солнечный свет – для меня злейший враг – от него остаются ожоги. Мое глаза – вторая мишень. Электроника сажает мое зрение. А я так люблю свой милый сад! Люблю лето, но не могу его "трогать", – она вздохнула. – Мне нравится кино во всех его проявлениях!

– Я сочувствую тебе, – выдал Кащей. – Не иметь шанса делать, что хочешь. Здоровье или разные забавы? Мне кажется, здесь выбор очевиден, – уголок его рта пополз вверх. – Но ты, вроде, не расстроена. А впрочем… Я не буду в это соваться, чтоб тебя ненароком не обидеть.

Девушка тепло улыбнулась, заглянув в его лукавые глаза.

– Я рада здесь найти понимание. Это, и в правду, словно Божий дар! Меня частенько в прошлом обзывали… – качнулась её белая коса. – Я прятала в платок свою особенность.

Девчонки выдали единое: "Кошмар! Такие локоны и прятать? Ну уж нет!". По щеке Травницы ринулась слеза. Затем другая, третья, четвертая. Скользили пальцы по лицу, их утирая. Тут Лиха не сдержалась – заревела. Хрюкая, скуля, как собака. Упертая и несмолкаемая. Приманить внимание хотела. Беда нахмурилась.

– Ну и ну, малышка. Утри слёзы, успокойся, хватит плакать, – посетовала Воробка, разжалобившись. – Судьба Травницы так тебя растрогала?

– Я тозе ненолма-а-альный целовек, – пускала Лиха сопли пузырями, как маленький нашкодивший ребёнок. Заёрзала, губищами зачмокала. Заливая стол, потре́сканный от времени горячими, щенячьими слюнями. – Я уза-асна! Со мной нельзя длузы-ыть! Я всё полчу! Я лись хаос и лазлуха! – сопела Лиха. – Таких нельзя любить! Я как клузащая навозная муха! – для своих лет она была нелепа, инфантильна и очень незрела. Как испорченная маленькая дитятка тянула всё внимание на себя. Беда сложила руки на груди, смеряя Лиху гневным взором то и дело, все больше злясь, от гнева и от ярости зубами, как башмак старый, скрипя.

Но лишь Беда открыла рот, сбираясь с мыслями, Лиха воскликнула:

– Плости меня, Беда-а-а! Я всю зизнь тебя к лебятам левнова-а-ла. Ты была не такая, как все! И талантлива, и очень класива! Зависть к тебе меня сзирала всегда. Я не знала, цто сделать, и как быть... – она ткнула в бок расслабленной Лисе, ведь махала, будто мельница, руками. Лисица вскрикнула:

– Можно поосторожней?!

– Пласти-и! – вновь её слёзы заструились, перемешавшись с печалью и тоской. Лиха схватилась за подол цветастой юбки и промычала что-то вроде: "Ли́ска, мозно?", и не успев получить ее ответа, вытерла сопли.

– Лиха, боже мой! – Лиса вскочила. Змей заржал. – Ты что смеешься?!

Лиха высморкалась в юбку до кучи:

– Я постила-а-ю. Обещаю постила-ать!

– Да уж будь любезна не наври!

– Я так хотела полуцить твое внима-ание! Стлемилась стать в твоих глазах клутее, лучше! – навзрыд плакала бедная Лиха, мол, Беда, как я страдаю посмотри! – Ты такая целеустлемлённая... Мне никогда не стать лавной тебе. Я плетусь отцаянно в хвосте, сбивая тебя с велного пути. Я неласторопная. Бесстызая! Ты вецно тасишь меня на своем голбе... – Лиха выдохнула, подбирая слюни. – И луцше мне, навелное, уйти!

Все взгляды ринулись к Беде, что явно злилась. Каков будет её следующий ход? Девчонке стало так неловко и противно! Она сжала пальцы в кулаке. Ей казалось, что вот-вот ее осудят, уж больно гневным был этот народ. Тихая девушка, как будто бы на миг, оказалась в непроглядном тупике. Она взглянула на Лису, и та кивнула, мол, пора, красотка, защищайся! Нельзя так просто всё спускать, в себе замкнувшись: загрызут и не простят, тебе ль не знать? Приосанившись, девушка выдала:

– Нет, Лиха, не прибедняйся. Не скидывай с себя свою ответственность. Я устала тебе потакать, – Беда вздохнула. – Ты, верно, забываешь, что я тебе не родитель. Не старшая сестра, а подруга. В наших обязанностях мы с тобой равны! Может, других ты и разжалобила. Черт с ним. Но меня в твоих слезах не утопить. Ты бы хоть раз, дражайшая Лиха, взглянула на себя со стороны. Когда сбежала с той дурной компанией – у твоей мамы прядь седых волос. А твой шрам? И глаз, что не видит? Для тебя лишь огромная шутка?

– Та ты меня совсем не замецала! – малышка-Лиха повесила нос