Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом - Владлика Чистякова (Night train)

Мне проще стать тираном и агрессором, ввести свой личный тоталитаризм, лишь бы прекратить сию бессмысленность, что превратила мою Дружбу в чистый фарс.Она срывалась, оскорбляла и кусалась, лишь бы прикрыть снобизм и деспотизм, но я-то вижу, что в НЕЙ зависть речкой плещет, и что немногое осталось и от НАС...

Я злюсь за то, что она много позволяла. И злюсь за то, что позволяла много я: мы два ребёнка, что сидят на карусели. Без страховки и возможности сойти, но я решилась первой сделать шаг – рухнула вниз. Пусть вертится земля. Встану, отряхнусь, зашью все раны и пойду по новому пути.Но в свете фонаря, и в тихих парках, и в фильмах, музыке и людных переулках я всё ищу тот проблеск бывшей Дружбы. Все силы отдаю, чтоб обрести. И порой мне кажется, что голос ЕЕ зовет меня, но как-то очень гулко. Мне страшно вновь взглянуть в ЕЕ глаза, ведь Дружбу больше, к сожалению, не спасти...»

Глава 11. Т — значит торг. Часть 2.

Клубы дыма взвива́лись к потолку. Табак мешался с запахом тревоги. На полу крупицы пепла дотлевали, точно в кострище черные угли. На крыше ветер подвывал, словно волчара, сидя на стоке, свесив свои ноги, а его волосы – запутанные нити спускались локонами прямо до земли. Ржавые петли тосковали и хрустели. За Базой соловей-чудак свистел. Ну, а внутри жило одно дыханье, да стук сердец отчаянных бродяг. Как вдруг в щель в потолке пробился лучик, оторвавшись от своих солнечных дел. Его-то первым делом и приметил голубоглазый, молоденький вожак.

Он поднял голову наверх и закурил, а после носом выдохнул дымок. Облизнув пересушенные губы, Кудряш коротко воскликнул:

– Прекрасно.

Стихотворение Лисы остро, как стрелы. Рубец от них достаточно глубок. Острие попало метко прямо в сердце, и окрасилось тотчас в оттенок красный.

– Мне понравилось, – Синица улыбнулась.

– Сильно! – выдохнула с нею Воробей. – Сразу видно, что талант!

– Тому нет спору, – внес свою лепту и Мозгляк. Он задумчиво разглядывал пальцы, вспоминая о Дружбе своей… Она тоже оставила шрамы, словно самый злейший злостный враг.

– А у тебя... Мятежная душа, – воскликнул Длинный, глядя на Лисицу. – Каждая строчка – шторм и грозный ливень. И я нашел себя в этих стихах.

– Я рада! Ведь для автора так важно своими чувствами с другими поделиться, – ответила она, скрывая слёзы в своих горящих, пламенных глазах. – У всех нас есть та дружба, что увяла. Те люди, что ушли, о нас забыв. Нас обижали, ранили, терзали, но почему-то мы сейчас еще стоим. Границы – это то, что выставляет тот, кто искренне и праведно любил, а затем сумел спастись из той трясины. И это нужно сделать вам двоим, – рыжая девушка вдруг на Беду взглянула. – Что сильнее? Дружба иль Обида? Если второе, то пора захлопнуть двери и больше ничего не обещать, – мрачная девочка внезапно содрогнулась, словно пронзенная иглой, что ядовита. – А если все-таки важней осталось первое, то выбрать очевидное...

– Прощать! – Беда сказала, а Лиха повторила:

- Плосять? Это плавда, Беда?!

И та задумалась: Лиха еще кро́ха. Она действий своих не понимает. Ей правят ложные эмоции. Но зла желать... Да Лиха б никогда! А если же сейчас Беда закроется, то лучшую подругу потеряет. И медленно, будто сомневаясь, Беда распахнула свои руки. Лиха встала и сделала шаг, за ним другой. Третий. Четвертый. И вдруг, ревя, побежала, не выдержав долгой разлуки.

– Пласти, сто была такой глупой, вледной и клайне упёлто-ой! – девчонка прыгнула в объятья подруги.

– Ничего, – шепнула. – Ничего. – Беда гладила её по волосам. – Ты опять потеряла свою шапку?

– А? – Лиха крайне изумилась и пощупала рукой свое «гнездо». – Опять они толчат, как плутья в швабле..! – она руками их прикрыла. – Как зе гадко!

Змей взял зелёную шапку с металлической бронзовой пряжкой – она лежала на стуле рядом с ним. Он выкрикнул девчонке:

– Лови!

– Ула! – воскликнула та. – А то выглязу, как замаласка! – она поймала её на лету. – Тлудно зить в семье без любви…

– Ты о чем? – нахмурилась Беда.

– Ты хочешь с нами еще чем-то поделиться? – Кудряш подался вперёд, сложив руки в крепкий замок.

– Лись сейцас, лебята, я дома. К вам всегда я могу возвлатиться. А там я была лись посмесисем. Одинокий, глязный волцок!

Беда непонимающе взглянула: её брови в дугу изогнулись и тонкие изящные морщинки залегли в уголках глубоких глаз. Её пальцы, худые и белые, к Лихе в тот же миг потянулись и коснулись плеча осторожно, заменяя вереницу теплых фраз.

– Им всегта было плевать. Я незеланный, непло́сенный плод! – говорила Лиха так, будто чеканила в своем рту золотые монеты. Без эмоций, как-то повседневно. – Вецно дом, пекалня, химзавод. Они никогда не ласспласывали, мол, Лиха куда ты и с кем ты…

– Ее мама работала в булочной, – пояснила побродяжкам Беда. – Аотец – выдающийся химик. Но зарплат больших они не знали.

– В них прицасности меньсе, цем у стула! – по щёкам вновь сочится вода. Лиха вытерла нос о рукав. – Луцсе б в детдом они меня отдали.

– Да как ты можешь..! – Воробка тут же вскинулась.

– Ты многого не знаесь, Волобей! Какая лазница, где ты пустое место. И там и там килпицная колобка… Я так хотела, стоб меня пелевалил в своей утлобе многоквалтилный звель! В моих мыслях цасто появлялились маленький стул, мыло и велёвка… Я сбезала тогда не от тебя, – слова Беды отчаянно коснулись. – И не от мамы с папой, от себя! Если б ты знала, как я себе плотивна… Ещё и слам на все лицо! Плостно узасно! – её терзания в воздух взметнулись. – И день, и ночь я лыдала в подуску. Голець и соль. Бесплелывно..!

Еще один брошенный ребенок… Здесь каждый за душой что-то хранил. И ВСЕГО за столь короткие мгновения, к сожаленью, было не узнать. Кого-то выгоняли из дома, а кого-то отец строгий бил. У кого-то родители в разводе, у кого-то безутешная мать. Но всех их в этот миг объединило желание любить и сострадать. Здесь каждый был друг