Старый, но крепкий 10 - Макс Крынов

окончательно, так что даже не думай. Завтра утром придешь, долечим, укрепим и посмотрим, насколько все плохо, а пока — никаких техник! Вообще никаких. И рукой шевелить тоже не вздумай. Понял?

Я кивнул, с трудом поднимаясь со стола. Рука в бинтах ощущалась как деревянная.

— Спасибо.

Он лишь махнул рукой, уже отворачиваясь к следующему стонущему раненому.

Я вышел.

На Крепость наползал вечер. Небо на востоке наливалось синевой ночи. Воняло едкой гарью от алхимических бомб, на брусчатке и домах хватало отметин от кислоты, огня и техник, но Крепость выстояла. Формально даже победила. Но победного ликования я не слышал. Приглушённо разговаривали дежурные у костров, стонали люди в госпитале за спиной, да в окрестных зданиях.

Люди сидели у огней, молча глядя в пламя, лежали прямо на земле, укрывшись чем попало. Торжества на лицах не было. Единственные, у кого в глазах горел хоть какой-то огонь — храмовники, деловито сновавшие туда-сюда. У них был повод для радости. Их бог вернулся.

Мне вдруг стало не по себе. Мои собственные подвиги, напряжение, риск — все это внезапно обрело горький привкус ненужного героизма. Оказалось, все, что требовалось — просто продержаться, пока в храме закончат ритуал. А я выкладывался, рвал жилы, старался и прыгал через голову, чтобы в итоге оказаться в долгу, да ещё и на грани потери единственного настоящего союзника.

Настроение было пакостным, тоска обнимала, душила. Но переиграть я не мог.

Я миновал открытые настежь ворота Крепости и вышел на дорогу, ведущую в Заставный.

Лагерь ополченцев теперь походил на огромный, стихийный лазарет под открытым небом. В шатрах, в палатках (и даже между ними, на брошенной на землю грубой дерюге) лежали люди.

С края лагеря, из-за последнего ряда палаток, доносились четкие, ритмичные звуки: глухой удар заступа о каменистую землю. Я дошёл до края лагеря и невольно замер.

За лагерем, на покатом склоне, поднимавшемся к лесу, трудились практики. Горожане, охотники и простые мастеровые — те, у кого еще остались силы рыли длинные, ровные траншеи, ряд за рядом. Уже в вырытые ямы опускали темные тела, аккуратно укладывали плечом к плечу. Работа шла без слов, только скрежет железа о каменистую землю, тяжелое дыхание, да изредка — сдержанная команда. Размеренный и тревожный в своей упорядоченности процесс. Цена нашей «победы».

А ведь этих потерь можно было избежать, если бы монахи сообщили о ритуале, и если бы Гуань-ди напрягся бы и немного помог.

Я отвернулся и побрел прочь, к воротам Заставного, стараясь не смотреть как на грязных, усталых людей с лопатами, так и на безмятежные лица мертвецов. Почему-то именно я, выложившийся до предела и чуточку больше, чувствовал вину за то, что выжил. Гуань-ди плевал на смерти и спокойно говорил, что помогать людям он больше не будет, погонит человечество «становиться сильнее», а я внутри корчился от стыда и винил, винил себя и винил.

Когда я медленно вошёл в городские ворота, вечер плотно окутал Заставный. За уличными фонарями сегодня некому было присматривать — горели они неохотно, через один, бросая на булыжную мостовую пятна жёлтого света.

Город был внимателен и тих — будто ребенок, которому любящий старший брат рассказал страшную сказку, прежде чем уйти и выключить в комнате свет. И теперь малец боится и двинуться, и закрыть глаза, прислушивается к каждому шороху и молится, чтобы поскорее вернулись из гостей родители.

Я брёл, почти не разбирая дороги, и мысли меня посещали самые плохие. Да ещё и рука в бинтах висит плетью…

Окна филиала Крайслеров горели ровным, спокойным светом. Видимо, где-то я свернул совсем не туда, потому что до особняка можно было дойти по главной улице.

А может, наоборот — куда надо свернул?..

Остановился, поразмыслил минуту и решил, что в особняк, где меня ждут только пустые комнаты и чужая роскошь, идти совершенно не хочется. А здесь, судя по свету, есть люди. Кто-то, кто, возможно, ещё не клянет меня в каждой неприятности и не смотрит как на прокаженного.

А может, наоборот, именно здесь находится тот неожиданно появившийся Крайслер. Наверняка полный сил и до самой задницы нафаршированный артефактами.

Что ж, дуэль будет логичным завершением этого долгого и отвратительного на события дня.

Я криво ухмыльнулся и толкнул дверь.

Внутри пахло слабым, едва уловимым ароматом сухой лаванды — от саше, что лежали сверху на полках. Сами витрины были пусты: перед битвой мы выгребали и раздавали абсолютно всё, что могло пригодиться, а выставленные здесь образцы были не только дорогими, но и полезными, так что тоже отправились в дело.

У прилавка, склонившись над раскрытой книгой, сидели двое.

Старшего я узнал сразу. Вэй, тот самый продавец, что встретил меня в первый день. Сейчас он сидел, подавшись вперёд, и тыкал пальцем в раскрытую книгу.

Второй — тот парнишка-посыльный, который пытался за мной шпионить от Крайслеров, когда я появился в Заставном. Нескладный, вихрастый. Кажется, его зовут Келвином. Сейчас он сосредоточенно тёр перепачканный чернилами палец, но смотрел в томик. Причем лицо у него было таким сосредоточенным, будто парнишка пытался решить задачу тысячелетия, не иначе.

— … поэтому, если ты посмотришь на рецепт здесь, — Вэй водил пальцем по странице, — то увидишь, что туманную полынь в рецепт всё-таки добавляют. Это не ошибка, это сознательный выбор мастера, чтобы…

Дверь звучно щёлкнула, закрываясь.

Вэй дёрнулся, словно его окатили ледяной водой. Книги — обе раскрытые, с пожелтевшими страницами и замысловатыми схемами — мгновенно исчезли под прилавком: парнишка убрал их с ловкостью бывалого фокусника. Правда, один том едва не рухнул на пол, и Келвин едва успел его подхватить.

— Господин Крайслер! — Вэй выпрямился, судорожно одёргивая ханьфу. Лицо его сохраняло бесстрастное выражение, но уши наливались алым румянцем. — Я… мы… это не то, что вы подумали, это просто…

— Просто ты обучаешь парня, — закончил я устало. — Я все прекрасно понял.

Он замер, не зная, куда деть руки. Прятать тома и дальше было поздно, как и делать вид, что я ошибся и на самом деле ничего не было.

Келвин, притихший и настороженный, сграбастал томик в руки, поставил на стол и теперь смотрел на меня поверх книжного корешка.

— Не беспокойся, — махнул я здоровой рукой, подходя к прилавку. — Я здесь не потому, что вдруг воспылал тягой хранить секреты Дома. Но, если честно, сидеть на виду, где вас может увидеть внимательный прохожий или любой посетитель, глупо. В другой раз лучше занимайтесь этим в более укромном месте, иначе повесят и тебя, за разглашение тайн зельеварения, и парнишку, за