Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

слов захотелось брезгливо сплюнуть – кого она защищает? Больного ублюдка, застрелившего несчастного Невидимку? Но Мэг знала, какую муку причиняет разочарование в человеке, которого привыкаешь боготворить, и сейчас никакая объективность не стоила этих мучительно сжатых челюстей и немого страдания в глазах.

А Гордон покачал головой:

– Дядя вовсе не жесток, Мэгги, и никогда не причинит никому зла, если в том не будет нужды. Но преданность нашему клану для него важнее морали, милосердия и чего угодно другого. Пойми, это не от душевной гнили. Он берет на себя любые грехи, чтоб уберечь от них семью. Идет на любые жертвы, чтоб избавить нас от выбора между нуждой и совестью. И мы всегда можем позволить себе привилегию поступать хорошо, потому что есть кому поступить плохо вместо нас и тем решить все трудности. Так что не мне судить его. Однако даже преданности есть предел, и дядя перешел его. А потому я найду способ вывести тебя из его игры. Только обещай потерпеть.

– Мне не занимать терпения, – возразила Мэг, – но Дон, а как же ты? Неужели ты сможешь жить как прежде после всего, что с тобой случилось?

Гордон медленно и тяжело вздохнул, словно с усилием поднимая этим вздохом лежащий на груди камень.

– Это не дает мне покоя еще с тех пор, когда в госпитале я пытался собрать вместе черепки всего, что я знал о мире. Я живу эти дни, как ни в чем не бывало, потому что понятия не имею, как теперь жить. Мэгги, скажи, мир везде такой, как твой?

Мэг закуталась в шаль, до треска впиваясь пальцами в мягкие шерстяные складки:

– Нет, – медленно начала она, – Британия – благополучная страна. Соблюдай законы – и живи безбедно. Но в мире полно ужасающих дыр, где царит такая нищета, голод и невежество, будто в мире за тысячу лет ничего не изменилось.

Гордон посмотрел на нее:

– А что изменилось в мире? Я знаю мир только по книгам и проповедям. Всю жизнь я почти без труда мирился с этим, но вдруг выяснил, что и этот едва известный мне мир давно в прошлом, а о новом я не имею даже призрачного представления. Мэг… мир стал лучше прежнего?

Мэг помедлила.

– Не знаю, – без уверток ответила она, – я ведь тоже вечно воротила нос от мира, в котором жила.

Дон нахмурился:

– Люди перестали умирать от болезней?

– Нет.

– Перестали воевать?

– Нет.

– Перестали грызться, кто правильней верит в Бога?

– Нет.

– Так что же стало иначе, кроме одежды, этих жестяных сундуков с колесами и сердца, которое бьется вслух? Что такого притягательного таится за нашим Мостом, раз дядя боится искушать нас?

Этот прямой вопрос горящей спичкой упал в приутихшую было злость, и Мэг вдруг вспыхнула:

– Да наш преподобный сказочник просто оголтелый эгоист, только и всего! Ему нравится быть богом, он упивается вашей зависимостью от него, так как же он допустит, чтоб его солдатики выбрались из коробки?

Гордон побелел:

– Не смей так говорить о нем! Дядя не святой, но он жизнь отдаст за любого из нас!

– Легче всего отдать жизнь! – огрызнулась Мэг, – а попробуй отдай власть! Дон, ты привык на все смотреть его глазами, но ведь так нельзя, так неправильно! По какому праву он скрывает от вас, через что продрался мир за эти пятьсот лет?! Люди тысячами умирали от голода и болезней, терпели лишения и преследования, сражались за землю и свободу! Врачи и алхимики сотнями сгорали на кострах! Ученые испытывали на себе вакцины и радиоактивные вещества, ставили эксперименты, гибли при взрывах, попадали в тюрьмы и на плахи! Человечество заплатило миллионами жизней за свой бесценный опыт! Вы тоже потомки тех людей и имеете право на плоды принесенных ими жертв! Вы имеете право не бояться ни кори, ни дифтерита, ярко освещать комнаты, жить в тепле и сытости! Так почему пастор отнял все это у вас?!

– Потому что у всего есть цена! – отрезал в ответ Гордон, – да, я уже знаю, что живу на клочке другой эпохи! И я уже видел, чего мы лишены! Выходя из больницы, я готов был требовать объяснений и обвинять дядю во всех несчастьях моей семьи от самого первого Шарпа! Но Мэгги, за те два дня, что дядя вез меня домой, я успел увидеть изнанку вашего времени. Господи, мне еще месяцы будут сниться кошмары… Наш мир несправедлив? А где же справедливость в вашем? Как вышло, что за все эти неизвестные мне века люди справились с чумой, тифом, голодом и зимней стужей, но так и не научились справляться с самими собой?

Он вскочил со ступенек и, хромая, зашагал из стороны в сторону. Остановился, глядя Мэгги в глаза:

– Я не запомнил названия ни одного города. Но я никогда не забуду эти темные улицы и мигающие фонари, здания, похожие на угольные ящики… Мусор… Еда, валяющаяся прямо на земле… Вонь отбросов, люди с безобразными лицами и пустыми глазами, пьяные женщины с оскалами ведьм, ужасные крики и цветные огни с истошными завываниями! Да ваши улицы средь бела дня опаснее, чем эти горы ненастной ночью!

Судья Сольден не раз утверждала то же самое, но сейчас Мэг вскипела негодованием:

– Да уж не сомневаюсь, что твой дядюшка специально провез тебя по самым вонючим трущобам, какие смог найти! Что ж он не рассказал тебе о полиции, суде по правам человека, международном Красном Кресте, убежищах для неимущих и подвергшихся насилию? О сотнях людей, чья работа состоит именно в том, чтоб у каждого было право на жизнь и человеческое достоинство?

– Вот именно! – рявкнул Гордон, – сотни людей, пытающихся держать в узде паскудную человеческую орду, а все напрасно! Приют… Я уже знаю, что это слово значит у вас. Мэгги, как человек может отвергнуть своего ребенка? Просто оставить его на произвол судьбы, потому что о нем скучно и дорого заботиться? Как мужчина может бросить свою жену с детьми или престарелую мать? Как женщина может прямо на улице за деньги отдаться незнакомцу? Как может суд оправдать убийцу, потому что за него замолвил словечко специально нанятый краснобай?

– Можно подумать, при Марии Тюдор что-то было иначе! – оскалилась Мэг, – и не было ни пьяных шлюх, ни мерзких потаскунов, ни продажных адвокатов, ни брошенных детей!

– Так что за толк в этих пяти веках, если люди не стали лучше?! – оборвал Гордон, – я предпочитаю голодать среди своей семьи, полусотни честных и хороших людей, чем жить в достатке среди сотен тысяч жестоких, непредсказуемых мразей!

Мэг