Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

уже готова была точно также вскочить и орать что-то в ответ, но осеклась, усилием беря себя в руки. Она долго молчала, унимая полыхающую в груди ярость. Сам того не зная, Дон задал ей вопрос, на который она никогда не искала ответа. Что же в действительности коренным образом отличает их миры?

Наконец она вздохнула и обернулась к нему:

– Дон, погоди, не сердись. Да, ты прав, люди не стали лучше. Но они и не станут. Вероятно, мы дурны по своей природе, и тут не поможет ни время, ни наука. Но дело не в этом. Самое главное, чего человечество добилось за пятьсот лет – это право на выбор.

– И все? – холодно отрезал Гордон. Он все еще был зол.

– И все. Это и есть самое главное. Право выбирать, во что верить и кому молиться. Выбирать, чем заниматься – растить яблоки для джема, ковать железо, лечить людей или придумывать сказки. Выбирать, с кем жить, и жить ли вообще с кем-то. Право рожать своих детей, воспитывать чужих, или всю жизнь разводить попугаев. Право навсегда остаться в своем доме, который никто не посмеет у тебя отнять. Или наоборот, каждый год переезжать с места на место, тоже ни у кого не спрашивая разрешения. Право родиться христианином, а потом понять, что тебе больше по сердцу учение Будды. Право принимать свои беды или бороться с ними. Право ошибиться, передумать, сделать выбор заново. Все было ради этого, Дон, все эти века. Так зачем отказываться от единственной ценности, которой добился мир?

Гордон тяжело вздохнул, снова садясь. Помолчал, выравнивая дыхание.

– Я сам не знаю, как дальше быть, Мэгги, – сухо сказал он, – может, ты и права. И что бы я ни говорил, я все равно не смогу жить по-прежнему. Но это подождет. Сейчас важнее защитить тебя.

Он поморщился, с усилием выпрямляя ногу, и пояснил:

– Добровольно дядя тебя вряд ли отпустит, слишком много ты знаешь о нас. Так что пути всего два: прежде всего, можно сбежать. Это непросто, но стоит попытаться.

– А если не получится? – Мэг проговорила это, внутренне леденея, – мне что же, придется остаться здесь навсегда?

Дон же спокойно пояснил:

– Если мы поймем, что сбежать нельзя, я на тебе женюсь.

Мэг оцепенела. Она готова была услышать что угодно другое, и теперь молча смотрела, как отблески лунной дорожки тускло пляшут в зрачках Дона, и почти слышала, как осколки мыслей дробно звенят в голове, будто затягиваемые в трубу пылесоса.

– А как же… как же Эйнсли? – пробормотала она, вдруг испытав такой неистовый стыд, словно Эйнсли Шарп стояла у нее прямо за спиной.

Дон же провел ладонью по клейму, и желваки дрогнули на челюсти, как от резкой боли.

– Эйнсли… Ты говорила о праве выбирать, Мэг. Знаешь, дядя заранее устроил наш с Эйнсли брак, потому что мы не были кровной родней. Мы вместе росли, уже привычно считая себя семьей, и даже не раздумывали, как это будет. Я мастерил ей игрушки и собирал для нее чернику, а она штопала мои камизы и промывала мои царапины. После отца она была самым близким мне человеком. Собственно, и смерть ее я пережил только потому, что мое тело было слишком занято выживанием, чтоб спрашивать мнение души. Но, благословляя нас, дядя не учел, что я, еще ребенком, носил ее на руках, будто куклу. Мы очень любили друг друга, Мэг. Но это была совсем не та любовь. Слышала бы ты, как она, бедняжка, рыдала в первую ночь после свадьбы, умоляя не трогать ее. Не понимала, что я сам бы помер от стыда, если б лег в постель с младшей сестренкой. Право выбирать… Быть может, будь у нее это право, она и сейчас была бы жива.

Мэг вздохнула:

– Прости. Я не хотела снова сделать тебе больно.

Но Гордон коротко покачал головой, словно сам уже жалел о своих словах. Затем, видя ее растерянность, подался вперед и осторожно сжал ее руку:

– Мэгги, не пугайся моих слов. Ты выберешь побег, разумеется. Но, если вдруг что-то не заладится… Я знаю, что потрепанный лэрд этого дикого горного угла – не слишком завидный жених. Однако, приняв нашу фамилию, ты станешь членом семьи. Никто не посмеет угрожать леди Шарпсворд, в том числе мой дядюшка. Я же… я не знаю, как в твоем мире женщин делают счастливыми. Но я отдам тебе все, что у меня есть. И всего себя в придачу. И, быть может, у меня получится.

Мэг рывком высвободила пальцы из его руки и встала, отворачиваясь в темноту. Вот она, главная ловушка. Та самая, угодив в которую, она точно никогда уже не выберется из этого средневекового кошмара. Ох, мама, почему ты вовремя не отправила меня в закрытую школу для трудных подростков…

Обернувшись к Гордону, она отрывисто отчеканила:

– Ты говоришь об этом так просто, словно предлагаешь подработку на каникулах! Дон, я выберусь отсюда, слышишь? Неважно, как скоро, но я выберусь! Я не позволю навсегда запереть меня в тюрьме, не оставляя мне пути назад!

– Ты права, – мягко отозвался Гордон, – подожди, пока прекратятся дожди, и я помогу тебе покинуть поместье.

Секунду помолчав, он примирительно добавил:

– Пойдем, я провожу тебя в комнату. Ты можешь оступиться в темноте.

Вероятно, всему виной была отчаянная усталость. Но, идя рядом с Гордоном по чернильной тьме коридора и слыша его прихрамывающие шаги, Мэг против всякой логики чувствовала, что сделала какую-то ужасающую глупость.

***

Она так толком и не уснула в ту ночь. Очаг был протоплен, но Мэг, кутаясь в лоскутное одеяло поверх холщовой камизы, все равно порядком продрогла.

Слова Гордона сидели в мозгу, как занозы в ладони, что напоминают о себе болью воспаленной плоти при каждом движении.

"Я на тебе женюсь". Эти слова банальны настолько, что даже в фильмах их уже пытаются перефразировать. К тому же Гордон предложил ей не руку с сердцем в придачу, а лишь свою фамилию в качестве оберега от своего маньяка-дядюшки. Но не это сейчас было важно.

Мэг вдруг поняла, что до сих едва ли воспринимала Гордона Шарпа как живого человека. Он так и оставался для нее Сквайром, на которого она смотрела сквозь толстое стекло собственных фантазий и которого узнала лишь самую малость, додумав все прочее на свой вкус. Так книжному герою, не имеющему собственной воли, можно приписывать любые свойства и побуждения.

Но там, в темном холле, времена вдруг сошлись, как два эскалатора на одном этаже, и человек, утешавший