Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

Мэг среди дотлевающих угольков факела, разом лишился своего таинственного облика. Так актер, недосягаемо далекий и почти ненастоящий в сценическом костюме и свете софитов, вдруг показывается из служебного выхода в куртке и с рюкзаком на плече, усталый, едва узнаваемый и обескураживающе реальный.

Шотландский лэрд из шестнадцатого века молча отступил в тень, и на его месте остался обычный мужчина – рано овдовевший молодой землевладелец с шестью едва зажившими переломами и очень большой семьей.

"Я на тебе женюсь". А каково бы это было? Выйти за этого странного парня и прожить с ним всю жизнь… Вместе ужинать и вместе пить его любимый паршивый кофе, в который она украдкой доливала бы себе молока. Целовать при встрече, обхватывая вокруг пояса, и по-кошачьи утыкаться лицом ему меж лопаток, когда он снимает рубашку. Родить от него детей, таких же зеленоглазых и жизнестойких, и сочинять для них сказки про волшебные автобусы и говорящие зеркала. Делить с ним постель, бюджет и возрастные болезни. И даже научиться варить яблочный джем.

Да нет здесь никакого кофе! И бюджета никакого нет! И вообще, пора отсюда выбираться… Мэг сердито закуталась в одеяло и уставилась в стену.

Она понятия не имела, сколько времени дремала в медленном кружении бестолковых обрывков мыслей. За окном едва занялся зябкий синеватый рассвет, и петух хрипловатым фальцетом сообщил, что новый день на подходе. Прямо на подклете очага лежала не замеченная ею вчера смена одежды – не иначе, к ней заглянула Гвен. Темно-коричневое платье было слегка велико и пахло неизменным чабрецом. У ворота камизы виднелась лаконичная вышивка "Кэтти".

Мэг не помнила в клане Шарп ни единой Кэтти… Отбросив мысли о рядах свежих крестов, виденных вчера на семейном кладбище, она торопливо оделась и зашагала прочь из комнаты. Странно, но отчего-то в этом полном жизни доме ей было тяжело оставаться одной, будто оголодавшее одиночество здесь имело особо лютый нрав, вцепляясь в каждого, кто по недосмотру попался ему в зубы.

…Гордон, оказывается, не терял даром времени. Он ждал Мэг у очага в пустой кухне, с беспечным видом жуя остывший пирог и глядя, как от каминного тепла мокрый плащ покачивается на распорках, едва заметно курясь паром.

– Мэгги, я осмотрел сегодня тот самый овраг, где на меня напал доктор, – без лишних предисловий начал он, – там действительно есть подземный ход, прямо под корнями дерева, совершенно заросший. Но доктора снаружи ждал этот… как вы его называете, автомобиль. Нам же этот путь не подходит, не тащиться же пешком по горным тропам. Когда погода прояснится, мы выйдем через ворота для выгона скота. В прежние времена это был выезд для экипажей, он закрыт подъемной решеткой, ключи есть только у меня и дяди. В эти ворота можно вывести коней. Ну, а на той стороне придется действовать, как сумеем.

Сердце гулко стукнуло в ребра, и Мэг прошептала в ответ:

– Не рискуй, Дон. Даже я знаю, как часто пастор не спит ночами, а я не умею ездить верхом. Просто покажи мне тот овраг. Если доктор смог пройти этим путем с твоим бесчувственным телом, то я тем более проберусь. Да и сколько доктор потом мог тащить тебя по горам? Это проход точно выходит близко к дороге. Я просто пойду по ней.

– Это слишком длинный путь, чтоб идти пешком, да еще одной, – оборвал Гордон, но Мэгги пожала плечами:

– Дон, я бывала в Ливерпуле и Бирмингеме. Как ты вчера подметил, дикие горы Шотландии вряд ли идут с ними хоть в какое-то сравнение.

Гордон пробормотал гэльское ругательство:

– Это горы, Мэг. Здесь холодно, здесь бывают обвалы, а наши псы – твари, почище волков.

– Пути всего два, – отрезала Мэгги, – или дай мне уйти, или…

– Или что?

– Или уходи со мной.

Гордон помолчал. Качнул головой:

– Я не брошу свою семью, Мэг.

– А если я стану твоей семьей?

Эти слова шмыгнули наружу, будто кошка в приоткрытую дверь, и на секунду стало неловко до колотья в пальцах. Но Гордон не усмехнулся. Лишь с неловкой лаской провел ладонью по ее щеке, слегка царапнув мозолями, и Мэг снова заметила, насколько его глаза старше лица:

– Ты в моем мире в тюрьме, а я в твоем – в аду. И оба места не слишком пригодны для семейного счастья, – Мэг уязвило, как легко он сказал это в ответ на ее откровенность, – не будем рассчитывать на тоннель, Мэгги, дядя ведь тоже слышал о нем от доктора. Он в любой день может решить самолично обследовать его, а то и вовсе подрыть, чтоб незваные гости снова не повадились. В первую же ясную ночь я выведу тебя наружу и довезу на лошади до границ земель Шарпов. А дальше… каждый вернется в свое время.

– Хорошо, – кивнула Мэг, сглатывая горечь. Все верно. Каждому свой век, и нечего рассусоливать…

***

Мэгги весь день провела, будто запутавшись в неправильно надетой юбке и чувствуя себя тягостно и неуклюже.

Еще вчера она изнывала от ужаса, представляя, что останется пленницей Шарпсворд-холла. День за днем будет насмерть биться за жизнь, барахтаясь в неизменном отваре одних и тех же лиц, характеров и судеб. Разучится мечтать, раздавленная ежедневным изнурительным трудом. Привыкнет к потерям и отточит смирение до остроты вязальной спицы. И наконец вовсе забудет, кто она, и превратится в одну из этих терпеливых женщин с мозолистыми руками и пятивековой скорбью в глазах. Стойкого оловянного солдатика Шарпа, закаленного огнем нескончаемых человеческих несчастий.

Сегодня же, когда вопрос побега уже был почти решен, ее вдруг охватила промозглая тоска и чувство предательства.

Ее приняли здесь, как члена семьи. Ей без всяких условий предложили защиту и место за столом, так и не узнав, что она обычная избалованная девчонка, легко повышавшая голос на мать и сроду не бывшая голодной больше двух часов. Она с самого детства упоенно играла в их жизнь, но тут же струсила, столкнувшись с этой жизнью наяву. Неудивительно, что Гордон и не подумал уговаривать ее остаться. Куда ей, пустой жестянке из-под сахара, до несгибаемых Шарпов…

Эта мысль была невыносима. Мэг Сольден одиннадцать лет точно знала, кто она такая. Лучница Гризельда, самая странная девчонка в школе, дочь рыцаря без страха и упрека, она никогда не стеснялась своих причуд и ни от кого их не скрывала. На выпускной она явилась в темно-зеленой итальянской гамурре с дерзким декольте и сложной серебряной вышивкой. Никто так и не пригласил ее танцевать, хотя, скорее всего, мальчишки попросту боялись наступить на вышитый подол.