Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

облегчая прета туннелирование в нашу реальность. Это петля обратной связи: чем больше людей поддаётся, тем слабее становится сопротивление всех остальных. Я смоделировал это с помощью линейного программирования, и результаты, ну, говорят сами за себя».

«И чем ближе мы подходим к Переходной Слабой Аномалии, тем больше вспышек мы будем видеть, и это… вносит вклад в силу этой аномалии?» — она резко смотрит на него.

«По существу, да». Доктор Майк неуютно ёрзает в кресле.

«Ну, дерьмо». Она аккуратно складывает бумагу и убирает в сумочку. «А я-то надеялась, что Энди просто неправильно понял».

«Вторичные эффекты всегда достают». Он виновато пожимает плечами. «Не знаю, почему никто не рассматривал это под таким углом раньше».

«Не твоя проблема, не моя проблема».

«Говорит Вернер фон Браун, да, и кто говорит, что сатира мертва?»

«Том Лерер. Или, может, Бадди Холли».

«Верно. Но ты сказала кое-что, что меня странно заинтересовало. Как Чёрное Братство — или те, кто хочет, чтобы мы думали, что это ЧБ — узнали новость?»

«Это вопрос, который многие себе сейчас задают». Она бросает на него странный взгляд. «Это вызвало немало шума, к сожалению. Много языков развязалось. К сожалению, Оскар-Оскар не может найти следов и не может провести Аудит всей организации — по крайней мере, пока. Нам придётся изучить вторичные последствия, если культисты узнают, что у них есть турбонаддув. Если ты сможешь что-то придумать…»

«Энглтон был бы тем, с кем стоит поговорить об этом, — хитро говорит он. — В конце концов, он глава Отдела по борьбе с одержимостью».

«Энглтон пропал…» — Мо замирает.

На мгновение они сидят в тишине. Затем доктор Майк поднимает одну нелепую бровь. «Ты уверена в этом?»

* * *

Я РАД, ЧТО Я НЕ КЛАУСТРОФОБ.

Ну, я не очень клаустрофоб. Лежать на спине в вагончике размером с гроб, грохотать по крутому спуску в туннеле диаметром менее метра, построенном в 1920-х, — не моё представление о приятном времяпрепровождении. Особенно зная, что персонал станции — зомби, а я лечу головой вперёд в недра высокозащищённого правительственного учреждения только с моим удостоверением, чтобы оправдать себя, на задании несколько сомнительной легальности.

Возьми себя в руки, Боб. Ты бывал и в более тёмных дырах.

Да, но тогда Энглтон по крайней мере имел любезность сказать мне, какого чёрта я должен делать! На этот раз это просто «Я хочу, чтобы ты был моим привязанным козлом». Это и рельса под напряжением 440 вольт постоянного тока в пятнадцати сантиметрах под моим позвоночником вызывают у меня покалывание, будто мои яйца хотят залезть мне в горло и спрятаться. Полагаю, я не должен удивляться, что в хранилище есть чёрный ход, или что это хитрая узкоколейка, построенная Квангой и забытая всеми, кроме ж/д энтузиастов, но обнаружить себя едущим на ней… это уже кое-что другое.

Энглтон имел любезность нацарапать мне письменный приказ, и хорошо, иначе я бы устроил истерику. Библиотекари не любят необъявленных посетителей, тем более неформальных изъятий, и, как и многие наши более эксцентричные аванпосты, у них есть свои неподражаемые и невыразимые способы разбираться с вандалами и нарушителями. Если они поймают меня, подписанный приказ от Особого уполномоченного должен заставить их сделать паузу, чтобы дать мне справедливое слушание, прежде чем они вырвут мне лёгкие; но, правда и истина, обычно действительно лучше просто подать запрос и ждать маленького человечка с тележкой.

Я стараюсь не думать слишком много обо всём, что может пойти не так с планом Энглтона. Вместо этого я лежу и думаю о библиотеках.

Прачечная держит свои архивные хранилища в бывшем туннеле метро. Изначально там должна была быть станция, но во время Второй мировой его переоборудовали в экстренный бункер, и в итоге так и не подключили к сети метро. Там шесть уровней вместо обычных трёх, по два уровня в каждой половине цилиндрического туннеля диаметром восемь метров и длиной почти треть километра. Это даёт много полок — не в той же лиге, что Британская библиотека, но близко. И в хранилищах не только книги. Мы храним карточки микрофишей в папках, ряд за рядом, и есть комнаты, полные картотечных шкафов с CD-ROM. Здесь много всего, много плесневеющих секретов и фатальной лжи: полная расшифровка каждой номерной радиостанции, переданной с 1932 года, последние слова каждого шпиона, повешенного во время Второй мировой, каждая проповедь, произнесённая священником Церкви Ночи — нашим священником — до того, как его последователи узнали и разорвали его с ног до головы…

Поезд наклоняется так, что мои ноги оказываются выше головы, и грохот начинает стихать. Я здесь всего три-четыре минуты, но в грохочущей темноте кажется, что прошли часы. Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя, и стараюсь не думать о преждевременных похоронах. Вместо этого пытаюсь вспомнить больше секретов и лжи: например, записи каждого шпиона и перебежчика, казнённого Абу Нидалем. (Известный параноик, если он подозревал рекрута в шпионаже, он приказывал закопать его в гробу, кормить по трубке во время допросов, после чего казнили выстрелом по той же трубе. Полагаю, он убил больше своих последователей, чем любая враждебная держава.) Последние признания каждого члена Секты Зелёной Руки, арестованного и допрошенного Kripo в Саксонии в конце 1930-х. (Что привело к секретным и несанкционированным казням — которые Оккупационные власти отказались расследовать после краткого, полного ужаса обзора нацистских архивов.) Там даже запечатанная коробка DVD с высококачественными сканами механических чертежей из Архивов Зверств. (Это, боюсь, мой личный вклад в хранилища.)

Вагон со скрежетом останавливается. Через несколько секунд я слышу лязг поднимаемых крышек. Я воспринимаю это как сигнал и, упершись, толкаю крышу.

Я сажусь и оказываюсь в другой комнате, на этот раз со сводчатым, как в туннеле, потолком и голыми кирпичными стенами. Тускло освещено красными лампочками в глубоко утопленных плафонах; пахнет тлением и воспоминаниями. Пара остаточных человеческих ресурсов лениво разгружает вагон передо мной. Я вылезаю со скамьи и перебираюсь через борт вагона, стараясь не удариться головой о низкий, изогнутый потолок. С обеих сторон платформы есть двери человеческого роста, но я не решаюсь открывать их наугад — я и так испытываю удачу, просто находясь здесь. Вместо этого я подхожу к одной из шаркающих человеческих фигур и сую своё испачканное чернилами предплечье под то, что осталось от его гниющего носа. «Документ», — говорю я, тыкая противоположным указательным