Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

Поцелуй этот отличался от предыдущего. Да, в их движениях имелась толика злости, но было и еще что-то, что Аларик пытался сказать губами, языком, руками – что-то, на что эхом отзывалось и ее тело.

«Ты нужна мне. И забудем пока все остальное».

Наверное, они простояли бы так целую вечность, если бы дождь не хлынул всерьез. Гулкий раскат грома возвестил о потопе, рухнувшем с небес тяжелыми стенами, и Таласин высвободилась из объятий мужа с придушенным то ли визгом, то ли смехом. Вода заливала глаза, а бурные волны нещадно обдавали брызгами бок. Таласин успела заметить на лице Аларика искреннее веселье, но в тот же миг оба бросились обратно к сокрушенному воздушному кораблю, где и укрылись от стихий под нависающим левым бортом, служащим теперь крышей.

А Аларик еще не закончил. Сверкая темными глазами, поцеловал в шею, и она чуть не рухнула, потому что подогнулись не только колени, но даже пальцы на ногах. Таласин прислонилась к обшарпанной внутренней обшивке ладьи, запустила пальцы в волосы мужа. Кровь в венах от головокружительного восторга грохотала громче грома.

– Никогда больше не флиртуй, – предупредил он. – Это меня прикончит.

Она, наверное, смутилась бы, если бы голос его не дрожал, если бы Аларик не набросился на нее жадно, как голодающий.

– Ну, не знаю, что-то подсказывает, что у меня получилось.

Он прикусил кожу на ее шее.

– Это был не сарказм.

Таласин потянула Аларика за волосы, и их губы снова слились. Потоки дождя стегали пустынный пляж, а ее руки жадно исследовали тело мужа, а то время как сама Таласин практиковалась в искусстве поцелуев с тем сосредоточенным энтузиазмом, который приберегала обычно для изучения новых приемов эфиромантии. Справляться приходилось и с дурацким стуком зубов, и с несвоевременными глотками необходимого все же воздуха, но она продвигалась вперед с бешеной решимостью. Аларик не отставал, и вскоре они вновь открыли для себя ритм первой брачной ночи. Его длинные пальцы пробежали по ее спине, погладили бедра, обхватили ягодицы – стиснули наконец край туники.

И потянули вверх.

Таласин позволила, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, требующему: «Больше, ближе!» Ткань сбилась в комок где-то между ключицами и грудью, а его пальцы все ползли по обнаженным ребрам, оставляя за собой полосу мурашек, и замерли, лишь достигнув нижнего края нагрудной повязки.

– Сними это, лахис'ка, – прошептал он.

Таласин следовало бы дать отпор – никто не смеет ей приказывать, тем более такой, как он.

Но она лишь вздрогнула.

Глазами ястреба Аларик смотрел, как Таласин разматывает прикрывающую грудь ленту. Хотя это простое, практичное нижнее белье было далеко не соблазнительным, при виде того, как жена снимает повязку, кровь в его жилах застыла вся, до последней капли. Он изо всех сил старался сохранить жалкие остатки самообладания, но, когда лента упала на доски у ее ног – боги, наконец! – и ничто больше не заслоняло желанное зрелище, максимум, что он смог, – это не кончить немедленно прямо в штаны, здесь и сейчас.

Женщина, на которой он женился с такой неохотой, обладала самой прекрасной грудью на всем Лире. Конечно, его мнение едва ли можно назвать экспертным, но он выпустил бы кишки любому, кто осмелился бы утверждать обратное. Груди ее были маленькими, соразмерными и, к его нескончаемому удовольствию, припорошенными кое-где веснушками. Он, наверное, мог бы изучать их часами, если бы Таласин, судорожно вздохнув, не скрестила руки, прикрываясь.

– Нет! – выпалил Аларик, забыв о всяком достоинстве.

Он же умрет от тоски, если не сможет смотреть и дальше. Поймав запястья Таласин, осторожно развел ее руки. И даже в грозовой мгле разглядел, что темные соски затвердели – может, от холода, а может, от желания, чтобы к ним прикоснулись.

Решив учесть все возможные варианты, он подышал на ладони, потер их друг о друга, разогревая, и Таласин охнула, когда руки легли на ее грудь. Дрожь пробежала по телу. Казалось, она никак не может решить, отпрянуть или податься навстречу. К счастью, Таласин остановила выбор на последнем, и сперва он старался быть нежным, но это оказалось так…

…восхитительно. Податливость ее кожи, гладкость округлостей… Коротко вскрикнув, Таласин упала на него, ухватившись за плечи. При этом самая прекрасная грудь в мире оказалась у самого его рта, и в голову Аларика вдруг пришла величайшая в жизни идея.

Он наклонился и поймал губами правый сосок. Ох, как она подпрыгнула, как впилась пальцами в шею! И как же это было великолепно – при помощи рта извлекать из его маленькой пылкой женушки такие стоны. Рука сама скользнула к позабытой левой груди. Перекатывая между пальцами тугую бусину соска, он ласкал языком вторую, слизывая с нежной кожи вкус океана и солнечного света. Хриплые стоны жены сделались громче, складываясь в его имя, а вокруг бушевал шторм, и вой и ярость ветра проникали в их маленькое укрытие из досок и парусины.

К тому времени, как обе ее груди раскраснелись и увлажнились от ласк, Аларик понял, что больше ему не выдержать. Он подхватил Таласин на руки, нежно прижимая к себе. А она ясно показала, что думает об этом, укусив за нижнюю губу. Было больно, но боль эта пела, и он, зарычав, уложил жену на спину, прижав к корпусу корабля. Чем не кровать? Не хуже любой другой.

Таласин приподнялась на локтях, сердито уставившись на него.

– Что я говорила о грубом обращении?

– Я остановлюсь, когда ты научишься придерживать свои зубки, – парировал Аларик, опускаясь на колени между ее раздвинутых ног. Он утер рот тыльной стороной ладони, размазав выступившую из ранки кровь. На коже остались темные в угасающем свете дня пятна.

– Маленькая чертовка, – пробормотал он, утопая во взгляде отливающих золотом глаз. – Адская кошка. Выпускаешь коготки, даже когда мурлычешь.

– Что-то я не вижу, чтобы ты жаловался. – Она указала взглядом на бугор на его штанах.

Аларик наклонился к ней, уткнувшись в теплый изгиб между плечом и шеей, глуша смешок. Медленно стянул ее штаны, обнажая великолепные ноги. Таласин, брыкаясь, помогала, а потом все было как в тумане: тела, прижимающиеся друг к другу, губы, сливающиеся в поцелуях, его рука, проскользившая между бедер, сдвинувшая поясок нижнего белья… и палец, проникший внутрь.

Она была такой же тугой, как ему помнилось. Влажной, горячей, пульсирующей, жаждущей. «Дай же мне это, – шалая мысль пробилась сквозь пьянящую мешанину ощущений, сквозь рев бушующих волн и грохот крови. –