Сияние вечного пламени - Пенн Коул

магической силы очень поможет предотвратить Оспаривание, особенно после… – Он глянул на мое платье и скривился. – Этого. Убедить зрителей доверять вам не удалось, так пусть хоть боятся вас.

Зловещие слова Реми заставили меня вспомнить кровавые меры, которые они с Гэретом приняли, чтобы одолеть врагов брата и продемонстрировать его силу до Оспаривания Ультера. Я очень сомневалась, что они пойдут на подобное ради меня, но уверенности не было, и уже это выбивало из колеи.

– Давайте, Ваше Величество, – нарочито медленно проговорил Гэрет. – Покажите, на что вы способны.

– Я не так натренирована, как вы трое, – напомнила я. – Вдруг я кого-то раню?

– У арены есть магический барьер, защищающий зрителей, – сказал Реми и опасливо меня оглядел. – Пожалуй, нам троим стоит уйти за этот щит. На всякий случай.

Реми поклонился и повернулся к лестнице, Гэрет – следом, ядовито улыбнувшись мне напоследок.

Лютер потянулся к моей руке, а я отступила на шаг, до сих пор уязвленная тем, что он рассказал обо мне родным.

Лютер нахмурил лоб:

– Ты справишься. Просто делай то же самое, что делала в подземной тюрьме.

– Я даже не знаю, как у меня все там получилось.

– В тот вечер тебе было трудно использовать свою магическую силу, потому что ты не хотела ее использовать. Ты не хотела принять свою сущность. Как только перестанешь ее подавлять и обратишь себе во благо, божественность будет отзываться на твой зов. Тогда ни одна душа в Люмносе не осмелится оспорить твои права.

Лютер впился в меня взглядом с таким неистовством, что я затаила дыхание в ожидании того, что случится дальше. Он осторожно шагнул ко мне, и на сей раз я не отпрянула.

– Блаженная Мать Люмнос выбрала тебя не просто так. Она увидела, кто ты и на что способна. Докажи им то, что мы с тобой уже знаем, – ты способна на это и на многое другое.

Говорил Лютер шепотом, но сила его голоса живым щитом укрепила мое нутро.

– Дай себе волю, моя королева. Покажи этому миру, что значит быть Дием Беллатор.

Мое имя, мое настоящее имя, само по себе было искрой, способной поджечь сухую растопку. По телу пронесся огненный поток эмоций – гордость вперемешку со страхом, надежда с решимостью.

Лицо Лютера мягко засияло. Не сразу я поняла, что такой эффект создаю я – у моей собственной кожи появилось мерцающее перламутровое свечение. Глянув на черную ткань своего платья, я поняла, что оно превратилось в движущуюся тень дымчато-черных побегов. По толпе прокатился ропот.

Лютер ударил себя в грудь, салютуя.

– Дай себе волю! – прошипел он.

Не сводя с меня глаз, Лютер начал пятиться, потом низко поклонился и отступил к лестнице, где теперь ждали Реми и Гэрет.

Нервно сглотнув, я повернулась к костру. Как всегда, когда внутри меня взрывалась магия, я старалась расслышать голос. Слышать я его не слышала, зато чувствовала, как магия шевелится глубоко в груди.

Я вытянула руки перед собой, веля силе появиться на ладонях так же, как при мне делал Лютер. Внимательные, взволнованные взгляды зрителей окружали меня, словно туман. Я точно не знала, чего им хочется от меня больше – скандального провала или блистательного успеха.

Под ребрами появилось покалывание. Оно усиливалось и расползалось, пока не заполнило грудь, потом живот, потом по рукам и ногам потекло к ступням и кистям. Знакомое ощущение ледяного жара начало распространяться по ладоням.

В ушах у меня звучали слова Лютера:

«Дай себе волю, моя королева!»

Кожа у меня еще ярче засветилась серебристым светом, на песчаной площадке вокруг места, где я стояла, появилось гало. Той ночью в подземной тюрьме я отчаянно боялась заглянуть в глаза реальности того, что я Потомок, и не позволила себе насладиться тем, как приятно дать силе свободу. Каким правильным казалось то, что я владею магией, данной мне по праву рождения.

Тенистые побеги моего платья стекли в живое озерцо у ног, извивающееся от неистовой энергии. Покалывание усилилось пуще прежнего, оно безостановочно пульсировало, а ощущение ледяного жара в ладонях становилось все интенсивнее.

Я подняла глаза на Лютера. Мы были среди людей, а он сбросил маску и улыбался искренней, ничем не сдерживаемой улыбкой, которую подарил мне, когда я впервые выпустила свою магическую силу на свободу. У меня сердце пело от такого зрелища.

«Дай себе волю, моя королева!»

Вокруг руки у меня закружились искры, волнуясь все сильнее, я снова перевела взгляд на погребальный костер.

Я могла справиться. Я могла показать, как сильна, как опасна могу быть, если меня спровоцировать. Я могла быть устрашающей королевой, которую видел во мне Лютер.

Я могла нанести удар, который Потомкам никогда не забыть.

А потом мой взгляд зацепился за что-то в толпе зрителей.

Черное пятно в верхних ярусах, скрытое королевской ложей. Смертный гость, посаженный в угол, чтобы не привлекал внимания, но прямо на глазах у Соры, если осмелится закатить скандал.

Здравый смысл подсказывал, что присматриваться не надо. Я знала, что увижу знакомые лица, выражающие то же отвращение, какое я увидала у Генри, когда он обнаружил меня во дворце.

Вот только сдержанность никогда не была моей сильной стороной.

И тотчас я увидела Мору, сидящую прямо передо мной.

Ну конечно. Она была официальной дворцовой целительницей. Она месяцами ухаживала за покойным королем. Если кого из смертных и следовало пригласить на похороны, то это ее.

Мора мертвенно побледнела, выпучила глаза и беспокойно заламывала лежащие на коленях руки. На меня она смотрела так, словно знать не желала – словно я была чудовищем, которое вот-вот заглотит ее целиком.

Моя магия мерцала и тускнела: я пыталась сохранить контроль. «Соберись! – думала я. – Потом разыщу Мору и всё объясню. Я докажу, что перед ней та же Дием, которую она всегда знала».

Я снова попыталась сосредоточиться на другом, но Мора повернула голову, и я посмотрела в ту же сторону.

Встретив взгляд отца.

Моя магия улетучилась. Кожа потускнела. Ладони опустели. Платье превратилось в кусок простой, ничем не примечательной ткани.

Снова и снова в ушах у меня звучал наш последний разговор.

«Ты мне не отец!»

Никогда прежде истинность этих слов не была так очевидна. И никогда еще мне так отчаянно не хотелось взять их обратно.

Андрей плакал. Я видела это даже издали: его мокрые щеки блестели на ярком солнце.

Это потрясло меня. Раздавило, как букашку.

Я никогда не видела Андрея плачущим. Никогда. Ни когда родился Теллер, ни даже после исчезновения моей матери. Он был спокойным, он был уверенным, он был непоколебимой