Сияние вечного пламени - Пенн Коул

Маска слетела. Даже воздух вокруг нас казался другим. Что-то в нем заставило мою кровь бурлить, а сердце – бешено колотиться.

– Думаю, ты тоже так могла бы.

– Что? – пробормотала я, сбитая с толку его веселой улыбкой.

– Ты тоже могла бы создавать зрительные иллюзии. Натренировавшись, ты могла бы создавать их сама. Пожалуй, мы оба могли бы научиться.

– Ты не умеешь их создавать?

– Умею, но гораздо хуже, чем Аликс. По требованию отца, основной целью моей подготовки было использование магии как оружия.

Я насупилась, заметив, как помрачнел Лютер от своего признания.

– Очень жаль. Такие способности были бы очень кстати. – Я коварно улыбнулась. – Я вконец закошмарила бы братишку. И Тарана.

Прищурившись, Лютер покачал головой, отчаянно и безуспешно изображая ярость:

– Вы же неплохо поладили сегодня.

– Мне Таран нравится. Кажется, он единственный Потомок Люмноса, которому корона глубоко безразлична. – Я задумчиво посмотрела на Лютера. – По-моему, это как-то связано с тем, почему вы с ним очень близки.

– Так и есть. У нас обоих было детство, которое особо приятным не назовешь. Мальчишками мы поклялись друг другу в верности и клятве этой никогда не изменяли. Таран знает обо мне почти все.

Я вспомнила блокнот, полный имен детей-полукровок, и изогнула бровь:

– Даже?..

Лютер кивнул, догадавшись, о чем я.

– При необходимости Таран помогает мне их вывозить. И Аликс тоже. Не считая твоей матери, на люмносской стороне в курсе только они.

– Даже Лили не в курсе?

– Она особенно не в курсе. – Тень смертоносного холода снова омрачила черты Лютера. – Если меня поймают, она…

– Тебя не поймают, – твердо проговорила я. – Даже если вдруг поймают, я никому не позволю тебе навредить.

Взгляд серо-голубых глаз пронзил меня насквозь, и в груди стало тесно. Я только что пообещала безопасность Потомку, которого поклялась уничтожить?

– Ни Лили, ни Тарану с Аликс. Пока я королева, вы все со мной в полной безопасности.

Плотная аура Лютера словно обвила меня, касаясь моей кожи.

– Ты тоже со мной в полной безопасности.

Хоть я – невероятно и необъяснимо – поверила в искренность слов Лютера, они казались ложью больше всего им сказанного. Какая безопасность, когда у нас… такое?

Тяжелое молчание повисло между нами и с каждой секундой казалось все громче.

Потупившись, я стала теребить волосы, судорожно накручивая белые пряди на палец. Я знала, что Лютеру не понравится то, что я скажу дальше.

– Я попросила отца посещать Домо-приемы в качестве моего консультанта.

Как по команде поза Лютера стала напряженной. Он оторвался от стены и выпрямил скрещенные руки.

– Он консультировал Ультера в делах смертных, – зачастила я. – Можно сказать, что мне он будет помогать таким же образом. Я оставлю при себе советников и консультантов покойного короля, как ты сам говорил.

Я напряглась, приготовившись к критике, но тишина затянулась до невыносимого.

– Если ты этого хочешь, я приму меры.

Я взглянула на него с удивлением:

– Ты не считаешь это плохой идеей?

Лютер замялся, очевидно, взвешивая свои слова:

– Сказать горькую правду?

– Как всегда.

– Это не плохая идея, а опасная. После сегодняшнего любая связь со смертными опасна.

Сомнения свились в тугой клубок у меня в животе. Оттолкнуть близких или держать рядом с собой – дилемма, всегда напоминающая качающийся маятник, к движениям которого мне никогда не удавалось приспособиться. Я танцевала на бесконечном канате, постоянно рискуя слишком сильно наклониться в одну из сторон.

Лютер приблизился ко мне на шаг.

– Сегодня на похоронах ты сильно меня напугала, – проговорил он мягко, чуть ли не с нежностью, опустив подбородок. – Ты как, в порядке?

Я попыталась придумать какую-нибудь колкость, дабы поддразнить Лютера или рассмешить, – что угодно, лишь бы он не приглядывался слишком пристально к слабостям, которые я всегда отчаянно старалась спрятать.

Но я не могла его подкалывать. По неведомой причине Лютер начал показывать мне себя – настоящего себя. И не только улыбки и смех, но и страх, гнев и печали. Ответить ему тем же – меньшее из того, что я могла сделать.

Я покачала головой.

– Насколько дело плохо? – шепотом спросила я.

Лютер подался вперед, потом замер, осадив себя, – у него даже мышцы задергались.

– Мы всё уладим. Придумаем объяснение. Когда будешь готова, проведем новую демонстрацию твоей магической силы, или можно…

– Лютер! Только горькая правда, помнишь?

Он судорожно выдохнул.

– Насколько дело плохо? – настаивала я.

– Достаточно плохо.

Я закрыла лицо руками и глухо застонала:

– Как же я так быстро напортачила? Одно появление на публике, и я подписала себе смертный приговор. Наверняка это какой-то рекорд.

– Посмотри на меня! – Лютер сжал мне запястье и осторожно убрал руки от лица, притянув ближе к себе. – Ты не погибнешь. Я обещал тебе, помнишь?

– Да, обещал, – пробормотала я.

– И я говорил тебе, что выполняю обещания, чего бы это ни стоило?

– Да, говорил.

Лютер поднял мне подбородок и строго на меня взглянул:

– Ты доверяешь мне?

В кои-то веки я позволила себе не думать слишком много:

– Доверяю. – Я драматично вздохнула. – Наперекор всему, наперекор здравому смыслу, невероятным образом… доверяю.

Лютер улыбнулся – по-настоящему, широко и восхитительно; его лицо источало такое неповторимое сияние, что я пожалела солнце.

«Лютер постоянно тебе улыбается, – сказала Элинор. – И это не те улыбки, которые он дарит Тарану и Лили».

В горле пересохло, воздух стал слишком тяжелым. Я не подозревала, как близко оказались наши тела. Слишком близко. Недостаточно близко.

«Он безостановочно тебя касается», – сказала Элинор.

Мои органы чувств сосредоточились на том, с какой нежностью Лютер прижимал мои запястья к груди, ничего похожего на поцелуй – на тот гребаный поцелуй. Если долго его вспоминать, чего я никогда себе не позволяла, я спиной чувствовала шершавый камень дворцовой стены, к которой Лютер меня прижал, массирующие движения его пальцев на моей распаленной коже; танец его языка, подчинявшего меня ему, клеймящего меня, словно желая навсегда отпечатать его имя у меня на губах.

Сейчас я чувствовала себя такой же беспомощной, как тогда, обледенев от этих голубых глаз, заглядывавших в мои постыднейшие мысли и мечты. И противоречия чувствовались те же – слишком много страха, чтобы посмотреть в лицо своим эмоциям, слишком много слабости, чтобы отринуть их навсегда.

Руки Лютера стиснули мне запястья – буквально на миг, но достаточно долгий, чтобы затопить мой разум постыдными фантазиями о том, как властно он стиснет другие части моего тела. От тихого, отчаянного возгласа, который у меня вырвался, у Лютера расширились зрачки.

Его хватка ослабла, и я подумала, что наконец получила передышку, но Лютер меня отпускать не собирался. Его ладони скользнули вверх к моим предплечьям, потом