Сердце истинного вампира - Северина Мар

Перед Хонзой поставили тарелку, в которой на подушке из риса и овощей лежал стейк из семги.

Катаржина ожидала, что и ей подадут то же самое, но, когда девушка поставила перед ней тарелку и тут же боязливо отскочила в сторону, в нос ударил запах свежей крови. На тонком фарфоре лежала сырая говяжья вырезка.

– Вы что-то перепутали, – холодно сказала Катаржина, отодвинув от себя тарелку и откинувшись на спинку стула.

– Что не так, принцесса? – отозвался Хонза.

– Я, конечно, оборотень, но в человеческом облике я не ем сырое мясо.

Внутри нее все дрожало. Она не ела со вчерашнего дня, и вырезка манила, призывая вонзиться зубами в сочную плоть. Но она не могла позволить так себя унижать. От ее внимания не ускользнуло и то, что Крысиный король продолжал называть ее принцессой, несмотря на ее возражения.

Губы Хонзы изогнулись в язвительной усмешке, он явно собирался сказать что-то дерзкое, что окончательно вывело бы ее из себя, но в разговор вмешался Яков.

– Мне принесли человеческую кровь, – недовольно пробубнил он, отодвигая от себя хрустальный бокал на тонкой ножке. – Я такую не пью… Только свиную…

– Какие привередливые гости мне сегодня достались! – рассмеялся Хонза. – Разве вежливо отказываться от угощения? Тем более что я приказал достать свежайшую, самую лучшую вырезку, а кровь пять минут назад текла по чьим-то венам.

– Очень мило, что ты хотел нас порадовать, – сказал Яков так спокойно, словно не видел, что над ними умышленно издеваются. – Но, видишь ли, панде Катаржина привыкла есть запеченное мясо, когда она в человеческом облике, и кушать сырое ей будет неловко. А я человеческую кровь уже очень давно не пью и, как могу, этого избегаю.

– И почему же избегаешь, позволь спросить? – поинтересовался Хонза, нарезая свою форель на мелкие кусочки. – Разве это не самая лучшая еда для подобных тебе существ?

Катаржина и сама давно заметила, что Яков пьет только свиную кровь. Она всегда предполагала, что он делает это по этическим соображениям и из человеколюбия. Единственным исключением оказались офицеры охраны, с которыми он сражался в поезде, но и те были оборотнями, а не обычными людьми.

– Видишь ли, когда я пью людскую кровь, то мне снятся разные сны, не очень приятные по большей части. А потом появляются воспоминания о прошлой жизни, которые я предпочел бы не вспоминать, – неожиданно ответил Яков.

– Но разве не было бы лучше и целесообразнее вспомнить о том, что было? – спросил Хонза.

Он спокойно жевал свою форель и запеченные овощи, и его нисколько не волновало, что его «гости» сидят голодными.

– Нет. Если я вспомню свою старую жизнь, то моя нынешняя личность сотрется и меня сегодняшнего просто не станет, – жестко ответил Яков. – Внутри меня все время сражаются тот, кем я был, и тот, кто я есть сейчас.

Он поднял взгляд и посмотрел на Катаржину. Ее пробрало холодом. Она привыкла считать Якова деревенским дурачком, но, похоже, все было несколько глубже и сложнее, чем она предполагала. Под белой кожей и золотыми волосами струилось нечто темное, дикое и очень древнее. Лишь тонкая плотина разума и воли отгораживала от волны безумия и зла, которая, прорвавшись наружу, может уничтожить все вокруг.

– Жаль. Мне как раз было бы интересно узнать, какой ты на самом деле и что скрывается под этой жалкой и слабой личиной, – ответил Хонза, поднося бокал к губам.

Катаржине стало не по себе еще сильнее.

Зря они спустились вниз. Зря Яков решил довериться своим прежним знакомым, которые уже давно не дети и успели вырасти в не слишком приятных взрослых.

Яков ничего не ответил. Он толкнул свой бокал пальцем, и тот опрокинулся. На белоснежном шелке образовалось огромное кровавое озеро, от которого во все стороны побежали багровые ручьи.

– Ты помнишь, о чем был наш последний разговор? – Хонза посмотрел на Якова.

Тот мотнул головой.

– Я попросил тебя обратить меня в вампира, – напомнил Хонза. – Просьба все еще в силе. И раз уж ты все равно здесь, то почему бы тебе…

– Я не буду тебя обращать. И никого другого тоже не буду, – отрезал Яков.

– Тебе что, жалко, что ли?

– Не жалко. Я уже тебе говорил, что это не жизнь. Я не живу, а существую. У меня нет дома, я лишен семьи и хоть кого-то, кого мог бы назвать родным. Мое тело склонно к гниению, и чтобы остановить его, я вынужден пить кровь. Уже много лет, с тех пор как очнулся, я брожу по свету и нигде не могу найти успокоение. Везде я ненужный и чужой. Чем бы я ни занимался и где бы ни был, мне всегда рано или поздно становится скучно, и эта скука гложет меня изнутри. И самое страшное то, что сейчас я ничего не хочу – вообще ничего. И ни в чем я не вижу смысла, все пустое и блеклое. Я бы и врагу не пожелал такого пути, и тебе я тоже такого не желаю.

– Какая проникновенная речь! Вот только меня едва не стошнило от этого пафоса! – воскликнул Хонза.

Опустив глаза, Катаржина разглядывала свои ногти, которым давно требовался маникюр. Она не была вампиром, но почему-то, пока она слушала Якова, ее охватило странное чувство: то, о чем он говорил – о скуке, о том, что всегда лишний и ненужный, о пустоте, – было знакомо до тошноты. Именно так она всегда чувствовала себя.

Это было сложно признать, даже думать о таком было больно, но, похоже, ее никто не любил. Отец… Он никогда не проводил с ней много времени, а когда, будучи ребенком, она тянулась к нему, всегда от нее отмахивался. Когда она стала подростком, а затем и девушкой, все усугубилось, словно на самом деле она была ему противна.

Возможно, с некоторой теплотой к ней относился Игнат. По крайней мере, он видел ее насквозь и знал, какой ужасной и злой она может быть, но все равно не отворачивался от нее.

Был еще пандер Людмил! Воспоминание о начальнике охраны отца обдало ее теплой волной. Пускай все были против нее, он всегда становился на ее сторону.

– Ну ладно, это мы еще обсудим, – сказал Хонза и повернулся к Катаржине. – Принцесса, разве ты не голодна?

– Не называй меня принцессой. Поверь, если я начну есть сырое мясо перед тобой, то все, что ты сам успел проглотить, попросится наружу.

– Я не такой