Сердце истинного вампира - Северина Мар

столичной квартире Игната никто не взял трубку. Катаржина снова закрутила диск, набирая номер Ведомства воспитания – там у него в кабинете стоял отдельный телефон, на который можно было позвонить, минуя секретаршу. Ей снова никто не ответил.

Хонза захрипел, приходя в себя, пришлось пнуть его в затылок, чтобы снова замолк. За дверями слышались шаги и голоса – кажется, кто-то спрашивал все ли у них в порядке.

Катаржина подперла дверь стулом и опять принялась остервенело крутить диск телефона. Почему Игната нигде нет? Ей что, теперь все бордели и игорные дома столицы обзванивать?

Она набрала телефон их дома в Морнаво. Раз не может дозвониться до Игната, значит, поговорит с пандером Людмилом.

Спустя три гудка с щелчком поднялась трубка.

– Алло, – раздалось на другом конце провода.

Звук был нечетким, прерывистым. Внутри трубки что-то трещало и шипело, но даже так Катаржина не могла спутать голос ни с чьим другим.

– Игнат, это я, Катаржина, – выдохнула она, до боли сжимая в пальцах трубку. – Слушай меня внимательно: я нашла истинного вампира. Мы сейчас в Ирольске в…

– Стой, я не хочу знать, где ты, – отрезал Игнат. – Если ты в безопасности, то там и оставайся. Исчезни, перестань существовать. Пусть лучше все думают, что ты умерла.

– Что ты несешь? – прошипела Катаржина.

Из соседней комнаты доносился шум. Повернулась ручка двери – кто-то пытался проникнуть в кабинет.

– Здесь происходит что-то странное. Может, и всегда происходило, просто я не замечал. Дело очень серьезно. Я думаю, что во всем замешан…

Трубка вылетела из пальцев Катаржины. Она не заметила, что Хонза окончательно пришел в себя и потянул за шнур телефона.

Стул отлетел в сторону. Дверь с треском распахнулась, внутрь влетела охрана.

Хонза сдержал слово: Катаржине сломали обе ноги и заперли ее в спальне. Все то время, пока длилось действие сыворотки, она каталась по полу и выла от боли.

Никогда еще не доводилось ей испытывать ничего подобного. Она орала, кусая себя за пальцы, чтобы хоть как-то заглушить агонию, охватившую ее ноги. Несколько раз она теряла сознание, но затем приходила в себя, чувствуя дикий жар, охвативший все ее нутро.

Постепенно просыпалась ее волчья натура, и Катаржине становилось лучше. Разорвав чулки, она руками вправила выпиравшие куски костей. От этого ее прошибло такой яростной болью, что она едва вновь не потеряла сознание.

Дальше в дело вступила прославленная регенерация оборотней. И все же почти сутки она провела, лежа на полу и вздрагивая от каждого неосторожного движения, от которого по телу проходила судорога. Потом ей стало чуть лучше, и она переползла на кровать. Только спустя пару дней она смогла встать на ноги.

Все это время ее не кормили, и никто к ней не приходил.

Ни разу в жизни Катаржина не чувствовала себя такой слабой и униженной. Она жалела, что не завершила начатое и не прикончила Хонзу. Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывали его пальцы на ее коже, его мерзкие мокрые поцелуи. Он ей еще за все ответит! Она заставит его пожалеть о дне, когда он впервые ее увидел.

Внутри нее клокотала злоба. Но было еще одно чувство, которое она старательно в себе подавляла. На вторые сутки голода и боли оно все же всплыло на поверхность сознания.

Это был стыд, и он жрал ее сильнее, чем резь в переломанных ногах. Глядя на Хонзу, она видела в нем свое отражение. Он был человеком, готовым взять все, на что бы ни упал его взгляд, тем, кто не остановится ни перед чем, пока не получит желаемое, готовым уничтожить все и всех, кто бы ни был у него на пути. Катаржина и сама была такой. Она брала все, что считала нужным, а если ей не хотели давать, то отбирала силой.

Ей вдруг вспомнила Домак, ее враг и предатель, с которым она сделала то же, что Хонза пытался сделать с ней: сломила, заставила стать своим, использовала как вещь только потому, что он был красивым. А ведь он сопротивлялся, просил его отпустить, напоминал, что у него есть жена и дети. Он не мог ей отказать, потому что во всем от нее зависел. В ее силе было сделать так, чтобы он лишился всего, что имел, и они оба прекрасно об этом знали.

Катаржине было очень стыдно за то, что она так с ним обращалась. Ей всегда казалось, что это проявление силы – ломать то, что не можешь согнуть, и заставить подчиниться, но теперь она видела, что такая сила – это временное обстоятельство, которое растает, как лед на весеннем солнце, рано или поздно.

Она думала об Игнате и об его странных словах. Ей до сих пор не верилось, что старший брат ее бросил. Либо он тоже ее предал, либо… Либо в доме отца и правда творилось нечто страшное.

Последним, смыкая глаза перед тем, как вновь провалится в небытие, она вспоминала Якова. Ей отчего-то хотелось верить, что у него все хорошо и что он сбежал, отрастил крылья, как у тех людей с фресок, и парил на них где-то в небесах.

Глава 24

На третий день ей принесли еду. Внутрь комнаты больше не входили, поднос с сырым мясом передали через небольшое оконце, врезанное в стену. Раньше Катаржина и не замечала, что оно там есть, настолько изящно была выпилена покрытая узорами дверца, сливавшаяся с панелями.

Она лежала на кровати, пялясь в потолок, когда это оконце со скрежетом отъехало в сторону. Скорее всего, им управлял сложный, вмурованный в стену механизм. Осторожно поднявшись на все еще нывшие ноги, пошатывавшаяся Катаржина подошла к оконцу. Оно было узким, вырезанным прямо в каменной кладке, по обе стороны находились железные дверки: одна вела внутрь ее комнаты, а вторая – в коридор.

– Вот, возьмите, – сказала стоявшая по ту сторону Дана, протолкнув внутрь оконца небольшой поднос с вырезкой.

У Катаржины едва не потекла слюна по подбородку от его дразнящего сладковатого запаха. Она схватила мясо и принялась запихивать его в рот, тут же глотая и почти не жуя. В этот миг ей было плевать, было ли оно нашпиговано сывороткой. Она была так голодна, что желудок жрал себя изнутри.

Странно, но Дана не ушла, а продолжала смотреть на нее с другой стороны. Во взгляде ее темных глаз не было злорадства, которое