Сердце истинного вампира - Северина Мар

В столовую вновь зашли девушки. Они забрали пустую тарелку Хонзы и подали ему кофе в изящной фарфоровой чашке и печенье на тонком блюдечке.

Якову больше ничего не принесли, а перед Катаржиной поставили миску с водой. Она прикрыла глаза, едва сдерживаясь, чтобы не запустить ею Крысиному королю в голову. Он явно был из людей, прекрасно осознающих свое положение и не стесняющихся глумиться над теми, кого считает ниже себя. Ему такое глумление приносило огромное удовольствие, заставляя еще острее чувствовать свое величие и власть.

Катаржине это чувство было очень знакомо – она и сама была такой. Очутиться по ту сторону оказалось больно и… отрезвляюще. По своему же опыту она знала, что любое сопротивление раззадорит его еще больше. Если она начнет открыто с ним бороться, Крысиный король сделает все, чтобы ее подавить и раздавить, как жука каблуком.

Яков, глядя на нее, грустно улыбнулся, словно извиняясь за то, во что ее впутал. Похоже, он не был совсем дураком и прекрасно все понимал, но пока не хотел или не мог ничего изменить.

– По моим источникам, Глава Содружества серьезно болен, – сказал Хонза, макая печенье в кофе.

Катаржина встрепенулась. Почти месяц она ничего не знала о состоянии отца. Выходит, тот еще жив! Что же, это главное.

– Кажется, врачам удалось найти какой-то способ, чтобы замедлить развитие болезни, и старик все еще жив. Но хватку он уже потерял, – продолжал Хонза. – Кланы оборотней плетут интриги, пытаясь его сместить. Только в этом месяце было два покушения на его жизнь, но оба провалились. Твой братец вертится как уж на сковородке, даром что медведь, но похоже, ничего у него не выйдет. Думаю, еще немного – и пол в гостиной у главы клана тигров или оленей украсится новеньким ковром из медвежьей шкуры.

Катаржина почувствовала, как вновь встают дыбом на затылке волосы. Игнат много раз говорил ей об этом, но она его не слушала, пребывая в своих фантазиях и мечтах о том, как спасет отца и тот будет ею гордиться. Он твердил, что ситуация сложная, что их семью хотят свергнуть и уничтожить. Им всем: отцу, Игнату и Агнешке – угрожала смертельная опасность, а она ничего не могла сделать и оказалась настолько глупа, что даже не предотвратила заговор Домака с Арлиссом. От нее не было никакого прока!

– Вижу, ты осознала свое положение, – заметил Хонза. – Но не печалься, солнце мое, ведь я могу тебе помочь.

Катаржина подняла на него взгляд. Возможно, она в нем ошиблась и не такой уж он и негодяй?

– Все очень просто, – продолжил Хонза, видя ее интерес. – Ты выходишь за меня замуж – я, используя свои ресурсы, помогаю тебе укрепить власть…

– Нет, – отрезала Катаржина, не желая слушать.

Она почувствовала, как горят кончики ушей. Она краснела не от смущения, а от злости. Как он посмел такое ей предложить?!

Яков растерянно уставился на нее. Похоже, он тоже не ожидал такого поворота.

Хонза недовольно скривил губы. Все-таки он был очень молод – едва ли старше Агнешки, – и потому еще больше походил сейчас на обиженного и злого ребенка.

– Мне нравится, что ты такая строптивая, так интереснее, – холодно заметил он. – Рекомендую все-таки поесть. Следующая кормежка будет не скоро.

У Катаржины все внутри скрутилось в узел от того, как он это сказал – словно она была не человеком, таким же, как он сам, а диким зверем, которого он собирался приручить.

– Ну раз ты настаиваешь, – протянула Катаржина.

Она склонилась над тарелкой, чувствуя, как заныла выступающая вперед челюсть, как на мгновение стало трудно дышать, как боль охватила растущие и заострявшиеся зубы. Она не слишком любила частичное обращение. Поддерживать его было болезненно и неприятно, к тому же и выглядела она в таком облике особенно чудовищно – девушка со звериной мордой вместо лица.

Подхватив зубами вырезку, Катаржина подкинула ее в воздухе, разинула пасть и проглотила одним махом, не жуя. Желудок будет ныть, но что теперь сделаешь.

Мышцы обдало новой волной боли, и ее лицо стало прежним – человеческим, нежным и красивым. Подняв салфетку с колен, Катаржина промокнула краешки губ.

Яков широко улыбался. Хонза икнул, прикрыв ладонью рот. Одного из охранников в углу вырвало.

Катаржину отконвоировали обратно в комнату, иного слова она подобрать не могла, а затем заперли. Она чувствовала себя узницей. Ей не дали никаких книг или журналов, которые она могла бы полистать, убивая время. Наверняка в этом заключалась еще одна изощренная моральная пытка, устроенная Хонзой.

Ей оставалось только ходить кругами, как хищнику, запертому в клетке, и иступленно думать. Она вспомнила тот день, когда офицеры охраны вместе с Домаком по ее приказу схватили Якова – он тогда совсем не сопротивлялся. Да, у них были серебряные пули, но зная, на что он способен на самом деле, она все яснее понимала, что он не хотел сопротивляться и сам намеренно им сдался. Вероятнее всего, он и сейчас мог бы без особых сложностей перебить всю группировку Крысиного короля, устроив из подземного дворца кровавую баню, но не хотел. Сегодня он сам признался, что ему ничего не хочется и ни в чем он не видит смысла.

Устав ходить, Катаржина с размаху плюхнулась на кровать, разметав подушки. По идее, после его слов она должна была чувствовать себя спокойнее. Казалось, нет ничего плохого в том, чтобы завершить чье-то существование – бесплодное, жалкое и ненужное, обменяв его на жизнь того, в ком нуждался целый мир и кого привыкла считать для себя целым миром сама Катаржина.

Но именно сейчас она задумалась о том, верно ли она поступала. Яков спас ее от Домака и офицеров-предателей, затем помог выжить в зимнем лесу, когда она была ослаблена и уязвима. Они вместе защитили деревню от нашествия вампиров. А сколько раз они спали плечом к плечу, как волки в метель, прижавшись друг к другу телами, и не сосчитать. Имела ли она право прервать его жизнь и забрать его сердце?

Вскочив с кровати, Катаржина подбежала к трюмо и уставилась на себя в зеркало. Что с ней случилось? Ее что, подменили? Она даже прижала ко лбу ладонь. Температуры не было, кожа была не горячее, чем обычно.

Нет, она оставалась прежней. И в то же время что-то в ней сломалось, и теперь, словно цветы через проломленный лед, прорывалось что-то новое, еще хрупкое, нежное и слабое, чего она боялась, но и остановить не могла.

Катаржина понятия не имела,