Воздушная кавалерия. Том 8 - Джек из тени

— Знаешь, — продолжил Император, все так же глядя в окно, — я всегда помнил о долгах своей семьи. Обо всех долгах. Даже о тех, которым уже не одна сотня лет. Так учил меня отец: Романовы всегда платят по счетам. Это залог стабильности трона.

Князь удовлетворенно кивнул. Он знал, о чем говорит Император. Род Голицыных не раз выручал династию в самые смутные времена. И деньгами, и людьми, и мечом. Пришло время получить плату по этим старым векселям.

— Это всем известно, государь, — мягко проговорил Голицын. — Именно за ваше железное слово и верность долгу вас уважают и друзья, и враги.

— Но вот в чем проблема, — медленно произнес монарх, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Некоторые мои подданные почему-то со временем начинают считать, что эти старые долги дают им право на особые поблажки. Что им позволено чуть больше, чем остальным. Что на их мелкие шалости можно закрывать глаза. И я, признаться, часто так и делал. Во имя старой дружбы, во имя стабильности. Но всему есть свой предел, Александр. Всему.

Император, наконец, обернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся, но глаза, обычно добрые и немного печальные, сейчас были холодны и тверды, как сталь. Он медленно подошел к своему столу, но не сел, а оперся на него руками, глядя на Голицына сверху вниз.

— Я закрывал глаза на многое, князь. На твои серые и черные схемы по приобретению активов по всей Империи, которые иначе как рейдерством и не назовешь. На твои бесконечные склоки с другими родами, которые вносили раздор в аристократическое собрание. На твоих людей, которые вели себя, как удельные князьки, творя беззаконие в твоих сибирских вотчинах. Я терпел. Я ждал, что ты одумаешься, что твой аппетит, наконец, утолится.

Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как на каминной полке тикают старинные часы. Голицын сидел, как на иголках, не понимая, к чему клонит Император. Ему очень не нравился этот разговор.

— Но ты не одумался. Ты решил, что тебе позволено все. И ты перешел черту, — голос монарха стал тихим, почти шепотом, но от этого шепота у Голицына по спине пробежал холодок. — Ты перешел черту в тот самый день, когда не приволок на порог Лубянки тех, кто пришел к тебе с заманчивым предложением. Предложением, которое сулило тебе отмщение за сына и безграничную власть. Предложением, от которого ты, ослепленный горем и жадностью, не смог отказаться.

Князь застыл, его сердце пропустило удар. Он почувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают его горло.

— Я… я не понимаю, о чем вы, государь, — пролепетал он, и его собственный голос показался ему чужим и жалким.

— Не понимаешь? — Император криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Сейчас поймешь.

Он протянул руку и нажал на кнопку на селекторе, стоявшем на столе.

— Введите.

Дверь кабинета открылась, и в нее вошли двое. Двое гвардейцев Преображенского полка. Но вели они себя не как почетный караул. Они встали по обе стороны от двери, отрезая Голицыну путь к отступлению. А за ними в кабинет вошел еще один человек. Майор ИСБ Волков.

Голицын замер. Все его самодовольство, вся уверенность испарились в один миг.

— Даже не смей отрицать, Саша! — голос Императора, до этого тихий и вкрадчивый, внезапно стал жестким, как удар бича. Использование этого мальчишеского, почти уничижительного имени вместо полного титула было пощечиной, публичным низвержением с пьедестала. — Ложь — это последнее, что я хочу слышать в этом кабинете сегодня. Ты думал, я слепец? Думал, я ничего не знаю? Я знал о каждом твоем шаге, о каждой твоей встрече. Я просто давал тебе веревку, чтобы ты сам затянул петлю на своей шее. И ты это сделал. С блеском!

Голицын вскочил с кресла, его лицо, до этого бледное, налилось багровой кровью. Страх сменился яростью — яростью загнанного в угол хищника.

— В чем вы меня обвиняете⁈ В том, что я хотел отомстить за своего сына⁈ — рыкнул он, уже не заботясь о придворном этикете. — Этот безродный щенок Строганов, сжег его! Сжег заживо! И вы… вы не сделали ничего! Вы еще и наградили его! А я должен был это стерпеть⁈

— Себе-то не лги! — оборвал его монарх, и его кулак с такой силой опустился на стол, что подпрыгнули чернильница и пресс-папье. — Ты сейчас пытаешься прикрыть свою алчность и предательство горем отца. Но это не сработает. Не со мной. Ты говоришь, Строганов сжег твоего сына? Нет! Это ты его сжег! Ты! Своими руками! Ты вырастил его таким — заносчивым, жестоким, уверенным в своей безнаказанности. Ты внушил, что ему, Голицыну, позволено все! Ты позволил ему связаться со всякой швалью, использовать артефакты усиления, запрещенные в Империи! Ты сам толкнул его на этот полигон! И только ты один виноват в том, что вместо сына у тебя теперь горстка пепла в усыпальнице!

Слова Императора били, как хлыст, срывая с князя маску скорбящего отца и обнажая его истинное, уродливое нутро. Голицын отшатнулся, словно от удара.

— Где доказательства? — прохрипел он, цепляясь за последнюю соломинку. — Где ваши доказательства, Ваше Императорское Величество? Все это — лишь слова! Домыслы!

— Доказательства? — Император горько усмехнулся. — Давно ли князь Голицын, чьи люди творят беспредел по всей Сибири, стал таким ревностным поборником закона? Но раз ты просишь — ты их получишь. Волков!

Майор, стоявший до этого неподвижно у двери, сделал несколько шагов вперед и положил на стол перед Голицыным плоскую металлическую пластину. Затем нажал на ее боковую грань.

Стена за спиной Императора, до этого увешанная портретами, вдруг погасла, превратившись в огромный темный экран. А в следующую секунду на ней вспыхнуло сразу несколько изображений. Камеры из допросных комнат ИСБ.

Голицын в ужасе смотрел на эти экраны. Сначала он увидел людей из гвардии барона фон Мекка, затем — парочку уцелевших сибирских авторитетов, которых все-таки выловили на границе аномалии. Князь внутренне выдохнул. Это были пешки, шестерки. Они ничего не знали. Он всегда работал через несколько уровней посредников.

Но затем картинка сменилась. На одном из экранов он увидел бледное, измученное лицо своего швейцарского банкира, который клялся ему в вечной верности и конфиденциальности. На другом — одного из тех самых