Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Я хочу, — продолжает он, — чтобы вы изучили документы, хранящиеся в доме и некогда принадлежавшие Дмитрию Николаевичу. Узнать, с кем из бухгалтеров и юристов он имел дела. Пока этой информации достаточно. Вашему мужу знать об этом необязательно.

Смысл его слов доходит до меня не сразу. А когда доходит, внутри закипает возмущение.

— Вы предлагаете мне шпионить против мужа⁈

— Почему же шпионить? — Григорий пожимает плечами. — Если Константин не знает об интересующих меня активах, разве он может потерять их? Соглашайтесь, Настенька. И вам, и мне очевидно, что вы не сумеете расплатиться с долгом. А если всё узнают, что ваша грамота липовая, вас ждёт не только позор развода, но и наказание куда серьёзнее.

Он делает шаг назад. Отвешивает мне издевательский поклон — слишком церемонный для слуги и дерзкий для просителя.

— Подумайте, Анастасия Фёдоровна. У вас есть неделя. Не больше.

Он уходит. Исчезает за поворотом коридора так же бесшумно, как появился. А я остаюсь стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрю в одну точку.

Не знаю, сколько проходит времени. Минута? Две? Десять? В ушах шумит. Перед глазами всё плывёт. Его слова крутятся в голове, как заевшая пластинка: «изучите документы», «принадлежавшие Дмитрию Николаевичу», «пока этой информации достаточно».

Оказывается, у покойного свёкра тоже остались какие-то долги? Или не долги, а… активы? Я ничего не слышала об этом. Ни от Константина, ни от Елены Петровны, ни от Сергея. Но Григорий явно знает что-то, чего не знают они. Или не знает, но подозревает.

Если у старшего Градова действительно есть какие-то нереализованные активы, они могли бы помочь семье выбраться из долговой ямы. Отдать их Григорию? Нет. Это не просто неразумно — это предательство.

Но если я откажусь, тогда меня не ждёт ничего хорошего. Позор и конец всему.

Меня мутит. По-настоящему, как тогда, в день нападения. Я прижимаю ладонь ко рту и бросаюсь по коридору, не разбирая дороги. Кажется, я видела указатель на уборную. Или мне показалось?

Нет, вот она. Я забегаю внутрь, захлопываю дверь. Холодная вода обжигает пальцы. Я плещу ею в лицо, не заботясь о том, что могу испортить пудру и размазать румяна. Плевать!

Поднимаю глаза и вижу своё отражение в зеркале. Бледная, с лихорадочно горящим взглядом, с пятнами румянца на щеках, но не от косметики, а от нервного жара. Волосы, которые целый час укладывали служанки, растрепались, один локон выбился из гребня и прилип к мокрому лбу.

— Дьявол! — рычу я, глядя в глаза своему отражению. — Чтоб тебя, душегуб треклятый!

Слово вырывается само, и я тут же прикусываю язык. Нет, нельзя. Не здесь и не сейчас. Я в доме губернатора, на балу, и в любую минуту кто-то может войти.

Я опускаюсь в кресло в углу уборной, пытаюсь отдышаться. Сердце всё ещё колотится. В висках стучит. Мысли мечутся, как перепуганные птицы в клетке.

Что делать? Что, чёрт возьми, делать? У меня нет денег. Картина ещё не продана. Я не могу заплатить Григорию, не могу шпионить за Константином, не могу признаться ему во всём и попросить защиты.

Любой путь ведёт в тупик.

Я сжимаю виски пальцами. Нужно успокоиться. Дышать. Думать. Я всегда находила выход, всегда. Я справлялась. Справлюсь и сейчас.

Но пока я не знаю, как.

Дверь открывается. Я вскидываю голову и вижу Анну Викторовну. Губернаторшу.

Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Она слышала, как я тут ругалась? Боже, пожалуйста, пусть она не слышала…

— Анастасия Фёдоровна, — произносит она, и её голос звучит мягко, участливо. — Вам нехорошо?

— Простите, Анна Викторовна, — я пытаюсь встать, но ноги всё ещё ватные. — Ужин выше всяких похвал, но… но мне…

Я замолкаю, не зная, что сказать. Она смотрит на меня — и вдруг улыбается. Устало, понимающе.

— Если ужин пришёлся не по нраву вашему желудку — ничего страшного, — говорит она, проходя к соседнему креслу и опускаясь в него с видимым облегчением. — И вам некуда торопиться. К тому же здесь больше никого нет, и вы никому не мешаете.

Слава богу. Она не слышала. Или делает вид, что не слышала. В любом случае, сейчас это не важно.

Анна протягивает мне приятно пахнущее полотенце, и я с благодарностью прячу в нём лицо. Жар от моих щёк, кажется, способен высушить его за секунду.

Нужно как-то объясниться. Очевидно, что воспитание не позволит ей оставить меня одну справляться с этой паникой. Она будет сидеть здесь, пока не убедится, что со мной всё в порядке. Огрызнуться на неё я не могу — она ни в чём не виновата, напротив, она единственная за весь вечер проявила ко мне искреннее участие. Но за свои нервы я сейчас не ручаюсь… как бы случайно не ляпнуть грубость.

Потому что мне страшно. До чёртиков страшно, и я совсем не вижу выхода.

Молчание затягивается. Анна не торопит меня. Она просто сидит рядом — уставшая, бледная, с застывшей улыбкой, которую я заметила ещё в начале вечера.

— Анастасия Фёдоровна, — произносит она вдруг, и её голос звучит осторожно, будто она ступает по тонкому льду, — простите за нескромный вопрос: когда у вас в последний раз были женские дни?

Я роняю полотенце.

Вопрос окатывает как ледяной водой. Я смотрю на неё — на её спокойное, серьёзное лицо, на тени под глазами, на плотно сжатые губы.

Она же не имеет в виду…

О…

Прибежала в уборную после ужина. Сижу тут не в себе, с приступом тошноты. Как будто у меня токсикоз. Представляю, как это выглядит со стороны.

Боже, а вдруг правда?

Я же в этом теле всего неделю! Откуда мне знать, что было до меня? Вдруг в прошлые разы Константин всё же доводил наказание до логического завершения? Вдруг я… вернее Настя…

Я не знаю.

И не могу пойти в аптеку, чтобы купить тест и проверить! И спросить не у кого. И даже думать об этом сейчас, когда на меня навалилось всё разом, — просто невыносимо.

— Я… я не знаю, — выдавливаю я и тут же понимаю, как глупо это звучит. — Не помню, — поправляюсь я, и выходит ещё хуже. — Вы думаете, что я…

Проклятье. Мне ведь вообще не приходило в голову, что этот вариант возможен. Настя — замужняя женщина. И пусть муж у неё бесчувственная ледышка, супружеский долг он, вероятно, исполняет. А я даже не представляю, как относиться к этой новости, если подтвердится, что я беременна. При всех свалившихся проблемах!

— Когда дело касается молодой женщины, это первое, что приходит на ум, — пытается успокоить меня Анна, но её голос звучит будто сквозь толщу воды. — Хотя плохо